«Две старофранцузские повести»

Две старофранцузские повести

Две старофранцузские повести

В средневековой Франции классического периода феодализма (XI — XIV века) выдающуюся роль в литературной жизни играли жонглеры. Так назывались профессиональные певцы и сказители, музыканты и потешники, во многом похожие на русских скоморохов. Некоторые жонглеры, более низкого «ранга», водили еще медведей и обезьян, проделывали акробатические упражнения, показывали фокусы. Другие ограничивались лишь словесным и музыкальным мастерством. Репертуар их был очень обширен. Они исполняли песни — любовные, сатирические и другие, аккомпанируя себе на виоле (примитивная скрипка) или маленькой арфе, декламировали героические поэмы или «духовные стихи» под такой же аккомпанемент читали любовные и авантюрные повести, забавные повестушки, а когда выступали парами, что случалось нередко, разыгрывали комические сценки бытового содержания.

Без жонглеров в средние века не обходился ни один народный или церковный праздник, ни одна ярмарка, ни одно торжество в феодальном замке. Часто можно было увидеть жонглера на городской площади декламирующим какую-нибудь, поэму в кругу столпившихся возле него слушателей, которых затем, окончив свое чтение, он обходил с шапкой в руке, собирая доброхотное вознаграждение. Нередко бродили они по большим дорогам, замешавшись в толпу купцов или паломников, которых увеселяли своим искусством. А в то же время они заходили в каждый встречавшийся по дороге город, село или замок. Эти скитания по большим дорогам были для жонглеров средством пополнения их репертуара, в который они включали новые сюжеты, новые песни и рассказы, услышанные из уст народа или собратьев по ремеслу.

В средневековой Франции, особенно до XIII века, существовали только церковные школы, где обучались юноши, готовившиеся к духовному званию. Поэтому почти вся масса населения, не (исключая и рыцарей, была неграмотной. Неграмотным было и большинство жонглеров, которые были вынуждены свой литературный багаж хранить в памяти. Это, однако, не мешало им самим заниматься литературным творчеством. Но творчество это имело характер не столько самостоятельного создания произведений, сколько переделок, вариаций того, что было создано другими. Среди жонглеров сохранялось народное, фольклорное отношение к творчеству, когда авторского сознания и стремления к личной оригинальности еще не существует и всякое произведение считается общим достоянием, которое каждый может свободно видоизменять, даже не отдавая себе в этом полного отчета. Вот почему — хотя из произведений той эпохи до нас дошла в записи лишь какая-нибудь сотая доля — многие из них сохранились в нескольких редакциях, иногда сильно одна от другой отличающихся.

Бывали, впрочем, и грамотные жонглеры. Эти, чтобы помочь своей памяти, носили при себе книжечки, в которых записывались более сложные произведения. Таким «жонглерским книжкам», дошедшим до нас, мы обязаны знакомством с немалой долей известной нам средневековой поэзии.

Работая на самые широкие слои общества, жонглеры, как мы уже заметили, постоянно заходили и в феодальные замки или королевские дворцы, встречая хороший прием у знати, которая щедро их одаривала. Но основным потребителем, на интересы и запросы которого было рассчитано их непосредственное и правдивое, подлинно народное искусство, являлись крестьянские и городские массы. Что же касается аристократии, то, не отворачиваясь от этого наивного искусства, она культивировала свою особую, сословную литературу, полную метафизических мистических концепций отличавшуюся вычурностью образов и изысканностью стиля. Это было восхваление «прекрасной дамы», являющейся земным воплощением божества, призывы к непостижимой и невозможной рыцарской доблести или к таинственному служению богу, прославление возвышенных и благородных чувств, якобы недоступных простолюдинам.

Эти две литературы противостояли друг другу, отражая классовый антагонизм. Обычно в повествовательной литературе это было связано с выбором той и другой стороной совершенно различных, противоположных по характеру сюжетов. Но бывало и так, что в двух литературных средах — феодально-рыцарской и народно-жонглерской — обрабатывались одни и те же или очень сходные истории и образы, но обрабатывались по-разному, путем внесения в них иного духа, иной, противоположной тенденции. Сравнение их между собой лучше всего показывает литературную борьбу и стоящую за ней классовую борьбу, происходившую в старой Франции.

В этой книжке объединены две повести, темы которых были очень популярны в рыцарской литературе эпохи. Но эти темы трактуются здесь не в рыцарском, а в демократическом, более реалистическом духе и окрашены чертами юмора и критики феодально-рыцарского мировоззрения.

К числу излюбленных сюжетов старофранцузских романов и повестей относятся так называемые «бретонские», или «артуровские», сказания. Эти сказания не исконно французского происхождения. Они возникли отчасти в Бретани — области на крайнем северо-западе Франции, где еще доныне сохранились свой особый, кельтский язык и остатки национальной кельтской культуры, — отчасти в населенных кельтами областях Англии — Уэльсе и Корнуэле. Общность произведений народного творчества во всех названных областях объясняется тем, что бретонцы являются потомками кельтов, бежавших в V —VI веках во Францию из Уэльса и Корнуэла под натиском вторгшихся в Англию завоевателей — англов и саксов. Осев в Бретани они продолжали там хранить и развивать дальше те песенные предания, которые принесли со своей родины.

Народное творчество кельтских племен богато любовными и сказочными мотивами. Образцом такого рода кельтских сказаний может служить знаменитая во всей средневековой Европе повесть о Тристане и Изольде. Но наряду с такими легендарными сказаниями у бретонцев и уэльцев были также и национально-героические предания. Они связаны преимущественно с образом вождя островных кельтов Артура, героически боровшегося в V — VI веках с англосаксами за не захваченные еще ими области. Но с течением времени образ Артура разросся в воображении кельтских певцов и рассказчиков до грандиозных размеров: он стал рисоваться уже не мелким национальным вождем, а королем всей Англин, непобедимым героем, совершающим чудесные подвиги. Дальнейшее возвеличение этого образа мы находим в легендарной латинской хронике «История королей Британии», написанной в начале XII века кельтским епископом в Англии Гальфридом Монмутским.

В этой книге Артур изображался уже могущественным королем Британки, завоевателем Галлии (нынешней Франции) и Скандинавии, победителем римского императора, властелином половины Европы. А наряду с военными деяниями Артура рассказывалось о его чудесном рождении, об отплытии его, когда он был смертельно ранен, на волшебный остров Аваллон — обитель бессмертия, о необыкновенном действии чар его сестры — феи Морганы, о связанных с царствованием Артура предсказаниях волшебника Мерлина и т. д.

Но еще важнее было другое: так как автор книги жил уже в пору расцвета придворно-рыцарской культуры <и сам принадлежал к тогдашним верхам общества, он закрасил всю картину в тона, соответствовавшие идеалам аристократического общества. Двор короля бриттов был изображен как средоточие возвышенных чувств и изящных манер. Здесь наряду с Артуром царила его прекрасная супруга, королева Генневра, законодательница мод и судья во всех вопросах утонченного поведения. А вокруг них группировались основные фигуры этого рыцарского кружка: племянник Артура Говен, образец всяческой доблести и благородства; другой племянник короля, соблазнивший потом его жену и восставший против него, злой Модред, Ланселот, томящийся «идеальной» любовью к Гениевре; злокозненный и нередко попадающий впросак смешной неудачник сенешал Кей и, наконец, «простак» Персеваль, искатель великой христианской святыни — «чаши святого Грааля».

Сказания об Артуре дошли до французских жонглеров и поэтов XII века в обеих этих формах — как они передавались о простодушных народных песнях и рассказах бретонских или уэльских певцов-сказителей и как они были пышно разрисованы о книге Гальфрида Монмутского. И вполне естественно, что поэтам, состоявшим на службе у крупных феодалов, был более удобен и желателен второй вариант, в то время как первый стал достоянием жонглеров и близкой им литературной среды. Однако необходимо признать, что наиболее чуткие и даровитые из придворно-рыцарских поэтов, обрабатывая артуровские сюжеты, трактовали их в демократическом плане, вследствие чего в их романах к идеализации типично «рыцарских» чувств нередко примешиваются черты здравой, более реалистической морали и народного юмора. Это очень заметно в творчестве крупнейшего и, вероятно, первого французского поэта, начавшего писать большие артуровские романы, Кретьена де Труа.

Кретьев де Tpya, творивший с 60-х по 90-е годы XII века, состоял на службе у графини Марии Шампанской, дочери известной покровительницы поэтов, королевы французской, а затем, во втором браке, английской, Элеоноры Аквитанской, которая была дочерью «первого трубадура», графа Пуатье и герцога Аквитанского Вильгельма IX. Лишь в последний период своей жизни Кретьен перешел на службу к другому владетельному сеньеру — графу Филиппу Фландрскому.