«Слово о полку Игореве»

Слово о полку Игореве

СЛОВО О ПЪЛКОУ ИГОРЕВѢ ИГОРЯ СЫНА СВЯТЪСЛАВЛЯ ВЪНОУКА ОЛЬГОВА

Реконструкция текста А. В. Дыбо

Стиховая запись Андрея Чернова[1]

СЛОВО О РАТИ ИГОРЕВОЙ, ИГОРЯ, СЫНА СВЯТОСЛАВА, ВНУКА ОЛЕГА

Перевод Андрея Чернова

Седьмая редакция текста

ПЕРВАЯ ПЕСНЬ

ВТОРАЯ ПЕСНЬ

ТРЕТЬЯ ПЕСНЬ

ЧЕТВЕРТАЯ ПЕСНЬ

ПЯТАЯ ПЕСНЬ

ШЕСТАЯ ПЕСНЬ

СЕДЬМАЯ ПЕСНЬ

ВОСЬМАЯ ПЕСНЬ

ДЕВЯТАЯ ПЕСНЬ

СКАЗАЛИ БОЯН И ХОДЫНА

Фото напрестольной сени с изображением Дива и Велеса из разрушенной Батыем церкви во Вщиже. XII в. Бронза. ГИМ.

I. ХРОНИКИ ИЗНАНОЧНОГО ВРЕМЕНИ Поэтика «Слова о полку Игореве»: текст и его окрестности

Истина не пришла в мир нагой,

но она облачена в символы и образы.

ПРОБЛЕМА ПОДЛИННОСТИ

«В доме А. И. Мусина-Пушкина сгорела не только рукопись «Слова» – сгорели и другие рукописи первостепенного значения, как, например, знаменитая пергаменная Троицкая летопись самого начала XV в., которой широко пользовался Н. М. Карамзин в своей «Истории Государства Российского». Сгорела и бόльшая часть экземпляров первого издания «Слова». Нас не должно удивлять, что «Слово о полку Игореве» дошло до нас в единственном списке. В единственном списке сохранилось и «Поучение Владимира Мономаха» начала XII в., и «Повесть о Горе Злочастии» XVII в. В единственном списке было нам известно и «Слово о погибели Русской земли»; только недавно была найдена еще одна рукопись этого замечательного произведения», – писал Д. С. Лихачев[4].

В последние годы в популярных изданиях появлись утверждения, что пожар обошел дом на Разгуляе, а коллекция графа спрятана в одном из тайников-подземелий. Кто и когда пустил в печати этот слух, я не знаю. Впрочем, каменный особняк Мусина-Пушкина должен был не сгореть, а выгореть. И потому после пожара дом пришлось перестраивать. Библиотека и рукописное собрание действительно погибли (о чем и говорят те дошедшие до нас ничтожные шесть процентов от хранившегося там тиража «Слова о полку Игореве»). Впрочем, нельзя исключить, что еще до пожара Троицкой летописью и «Хронографом» растопили камин наполеоновские гвардейцы.

Когда дело не касалось вопросов приобретения раритета, граф был весьма щепетилен. А. И. Мусин-Пушкин и его сотрудники хорошо понимали, с какой ценностью они имели дело. Плоды их десятилетнего труда очевидны: рукопись была изучена, переведена, откомментирована. По воспоминаниям книгоиздателя С. А. Селивановского, корректуру «Слова» держали Бантыш-Каменский и Малиновский, а Мусин-Пушкин «не имел права помарывать»[5]. Когда выяснилось, что в комментарий вкралась ошибка, две тетрадки были перепечатаны и вклеены в уже готовую книгу. Все это показывает, с какой тщательстью и ответственностью граф готовил издание «Ироической песни».

Пока древний сборник со «Словом о полку Игореве» был доступен для исследователей, серьезных сомнений в подлинности текста не возникало. Впрочем, незадолго до нашествия Наполеона московский профессор М. Т. Каченовский в статье «Взгляд на успехи российского витийства в первой половине истекшего столетия»[6] объявил, что текст полон «поздних речений» и представляет из себя «смесь многих наречий и языков». В мае на заседании того же Общества Каченовскому ответил К. Ф. Калайдович, предоставивший текст письменного доклада «На каком языке писана Песнь о полку Игореве, на древнем ли славянском, существовавшем в России до перевода книг Священного Писания, или на каком-нибудь областном наречии?». Как полагал Калайдович, скептики «не могли уверить себя, что поэма сия принадлежит XII веку, когда сравнивали тогдашнее варварство и невежество с теми высокими мыслями, которые отличают ее от русских летописей, простых и неокрашенных»[7].

Люди начала XIX в. еще очень мало знали о Древней Руси: былины, иконопись Рублева и Дионисия, феноменальные археологические артефакты (в том числе новгородские берестяные грамоты) и десятки шедевров древнерусской книжности – все эти открытия были еще впереди. Впрочем, высокомерное отношение к средневековой культуре было задано самой парадигмой Просвещения: рамки рационализма слишком узки для того, чтобы рационалист увидел свое собственное невежество.

Контраргументы Калайдовича на Каченовского впечатления не произвели. Основатель так называемой «скептической школы» («злой паук» в пушкинской эпиграмме – это о нем) еще в 1809 г. доказывал «баснословность» древнейших русских актов (в частности, договоров Олега и Игоря с греками), и «Слово», которым профессор специально не занимался, стало лишь иллюстрацией к его любимой концепции о дикости и неразвитости русского средневековья. Каченовский полагал, что «Слово» сочинено в XVI в. обрусевшим норманном или греком. Впрочем, Каченовский никогда не утверждал, что «Слово» – подделка Мусина-Пушкина. (При жизни графа отвечать за подобное, скорее всего, пришлось бы у барьера со стволом Лепажа в руке.)

Сторонниками московского профессора стали О. И. Сенковский, М. Н. Катков и К. С. Аксаков, по после открытия в середине XIX в. «Задонщины»[8] споры утихли. Только в 1890 г. французский славист Луи Леже попытался пересмотреть последовательность этих двух текстов и предположил, что именно «Задонщина» в конце XIV или в начале XV столетия вдохновила автора «Слова».

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY