«О невероятном»

Палефат

О невероятном

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Под именем Палефата до нас дошло небольшое, весьма своебразное сочинение, целью которого было рациональное объяснение событий, казавшихся невероятными. Поскольку все эти события принадлежат к области мифов, то книжечка Палефата представляет собой, таким образом, весьма любопытный документ рационалистической критики мифа, подводящий итог примерно полуторавековому пути развития этой отрасли общественной мысли древних греков. Значение работы Палефата определяется не в последнюю очередь и тем, что труды его предшественников дошли до нас только в незначительных отрывках.

Личность Палефата остается для нас в значительной степени загадочной. Более или менее связные сведения о Палефате — и притом не об одном, а о целых четырех — содержит словарь "Суда". Такое количество лиц, якобы носивших имя Палефат, с самого начала кажется подозрительным, так как больше это имя нигде в древнегреческих источниках не встречается, да и вообще греческие имена собственные, содержащие в качестве первой части наречие Πάλαι являются главным образом географическими названиями[1]. Поэтому не лишено оснований предположение, что Палефат вообще является достаточно прозрачным псевдонимом, заимствованным из языка эпоса и поэзии и обозначающим нечто "давно изреченное". Однако какое-то реальное лицо должно было все-таки стоять за этим псевдонимом, и поэтому нам так или иначе не избежать сообщения "Суды".

Первого из называемых в нем Палефатов — некоего афинского эпического поэта, вероятно, целиком вымышленного, мы можем здесь оставить без рассмотрения. Из трех остающихся один отнесен в словаре ко времени Артаксеркса (которого из трех?), назван Πάριος (с острова Пароса или из города Париона, на берегу Геллеспонта?) или Πριηνεύς ;  словарь считает его автором сочинения о невероятном в пяти книгах (ἁπίστων βιβλία ε΄ ), но добавляет, что некоторые признают автором этого произведения Палефата из Афин. Об этом втором Палефате, афиняне или египтянине, сообщают, что он сочинил "Египетскую теологию", "Историю Трои" (впрочем, некоторые относят ее к первому из названных выше Палефатов), а также книгу о мифах (μυθιχῶν βιβλίον α΄ ) и еще одну, содержащую "разгадки" (λύσεις) того, что называют "мифическим". Есть, наконец, третий Палефат, историк из Абидоса, современник Александра Македонского и любимец Аристотеля, написавший наряду с сочинениями о Кипре, Делосе, Аттике и Аравии, "Исследование о необычном" (περὶ παραδόξον ἱστορία), — объем его, со ссылкой на Филона, определяется в одну книгу.

Сопоставляя сведения о трех Палефатах, мы видим, что каждому приписывается сочинение о невероятном или необычном, а одному из них — также "разгадки" этого невероятного, содержащегося, естественно, в мифах. Сюда прибавляется еще свидетельство позднего александрийского ритора Элия Теона о некоем Палефате — перипатетике, сочинившем "целую книгу под названием "О невероятном", в которой все это объясняется"[2]. По-видимому, три Палефата, "вычлененные" в "Суде" из ближе неизвестных источников, сходятся в одном[3] — уроженце Малой Азии (из Абидоса или Париона), жившем в IV в. до н.э. и прошедшем выучку у Аристотеля, — вероятно, в то время, когда тот жил в Атарне. С этой датировкой совпадут ссылки и на Александа Македонского, и на Артаксеркса III — Оха, царствовавшего с 358 по 338 г. Что Теон называет Палефата перипатетиком, не должно вызывать удивления, коль скоро тот был учеником Аристотеля, хотя в дальнейшем предпочел философии историю[4] и критику мифа. Возможно, что Палефат вместе с Аристотелем прибыл в Афины (поэтому он — "афинянин"), а после смерти учителя переехал к дворцу Птолемеев в Александрию (поэтому он — "египтянин").

Остается только объяснить расхождение в данных относительно объема сочинения "О невероятном": было оно в пяти книгах или в одной? Скорее всего, из первоначального произведения большого объема было со временем сделано извлечение (эпитома) в одной книге; так на нее ссылаются, кроме Теона, также Проб в комментариях к "Георгикам" Вергилия (III. 113) и трижды — Евсевий, цитирующий Палефата неоднократно[5]. Судя по дошедшему до нас тексту "О невероятном", более поздняя эпитома тоже не один раз подвергалась дополнениям и переделкам. Так, еще в издании Вестерманна к публикуемому сейчас составу текста добавлялись содержащиеся в нескольких рукописях главы "Об изобретении порфира" и "Кто первый изобрел железо", не имеющие отношения ни к невероятному, ни к его объяснению.

В результате сейчас в целом ряде случаев трудно сказать, что в нашем тексте принадлежит самому Палефату, а что является следствием более поздней обработки. Поэтому и самое имя Палефата будет в дальнейшем служить нам достаточно условным обозначением автора сочинения "О невероятном" как некой данности, поддающейся все-таки определенному анализу.

Прежде всего ясно, что из сохранившихся 52 глав последние семь (по изданию Фесты, взятому для перевода) присоединены к основному корпусу в византийское время совершенно механически и без понимания смысла остальных глав. В то время как предшествующие 45 глав построены все по одной схеме (содержание мифа, опровержение; объяснение того, как он возник), в последних семи просто излагается миф без малейших попыток его истолкования, не говоря уже об опровержении. Заметим кстати, что эти последние главы сохранились только в части рукописей, и притом худших, откуда они и попали в первое печатное издание Палефата, выпущенное Альдом Мануцием в 1505 г. Второе, что сразу бросается в глаза, это различного рода несообразности в соединении глав основного корпуса, пропуски сведений, которые, казалось бы, являются обязательными при связном изложении, и некоторые другие неувязки. Так, вполне закономерно гл. XIV, повествующая о превращении Каллисто в медведицу, присоединяется к гл. XIII, рассказывающей о превращении Меланиона и Аталанты в льва и львицу, словами: "И о Каллисте существует такая же история". Аналогичным образом гл. XXVII присоединяется к XXVI ("И про этого Главка говорят…") и гл. XXXVIII — к гл. XXXVII (лернейская Гидра так же была не чудовищем, а крепостью, как Кит, угрожавший троянцам, — царем, носившим это имя). Но в начале гл. ХХV мы читаем про другого Главка, "что и он был растерзан конями", хотя в предыдущей гл. XXIV об этом нет ни слова. По смыслу гл. XXV примыкает к гл. VII (о конях Диомеда), конец которой явно потерян, ибо ничего не сообщается о том, что кони, в конце концов, растерзали самого хозяина. Гл. XXVI начинается со слов "И эта история совершенно смехотворная" (ср. начало гл. XXXI); гл. XXXV — "И много других рассказывали нелепостей". Прямого примыкания к предыдущим главам эти фразы не содержат. В гл. II под конец называется имя Минотавра, но более естественным было бы встретить его в начале рассказа, где оно почему-то выпало. В гл. XIII — явная путаница по поводу того, кто превратился в львов — Меланион с Аталантей или ее спутники? Вероятно, в начальной редакции сообщалось, что люди из свиты Аталанты в поисках хозяйки зашли в ту же пещеру и тоже стали жертвой львов; о том, что эта участь постигла и самих героев, приходится только догадываться на основании следующего рассказа. В гл. XXXI получается, что Ливия и Карфаген расположены по ту сторону Гибралтара (Геракловых столпов). В гл. XXXII опровергается существование амазонок, но в гл. IV амазонкой названа Сфинга.

В гл. XLIII — ненужное повторение об искусстве Медеи. В гл. II, XXIII, XXX, XLII — явные пропуски.

Достаточно однообразное построение каждой главы ("говорят, что… — но это невозможно, потому что… — на самом деле было вот как") создает представление и о бедности аргументации Палефата. На самом деле это не совсем так, и мы можем найти у него определенные методологические принципы, положенные в основу критики мифа. При этом Палефат отнюдь не является первооткрывателем каких-то новых методов, а, напротив, выступает как человек, который завершает достаточно длительную традицию, представленную в первую очередь именами Гекатея и Геродора из Гераклеи, но нашедшую отражение также у Акусилая, Ферекида[6], Геродота и отчасти у Эфора[7].

В критике, которой подвергается у этих авторов миф, следует отметить, прежде всего, один существенный момент: она совершенно не затрагивает олимпийских богов. Предшественники Палефата не подвергают сомнению их моральные свойства, как это делал Еврипид, и не отвергают всю существующую мифологическую традицию за сохранение "безнравственных" представлений о богах, как это делал Ксенофан и в еще большей мере Платон. Круг интересов Гекатея и его последователей ограничивается всякого рода историями с участием людей или животных, которые кажутся невероятными и, следовательно, нуждаются в объяснении.

При этом толкование мифа может быть дано одним из двух способов. Первый из них назовем реальным, т.е. допускающим, что в основе мифа лежит преобразованное фантазией воспоминание об имевшем место событии или действительно существовавшем персонаже. Второй способ обозначим — с известной долей условности — как филологический: миф возник из неправильно понятого или переосмысленного слова.