«Памятники поздней античной поэзии и прозы II-V века»

Памятники поздней античной поэзии и прозы II-V века

ОТ РЕДАКЦИИ

Данное собрание образцов греческой и римской литературы II-V вв. н. э. имеет целью познакомить широкие круги читателей с литературным творчеством исторической эпохи, изученной значительно меньше, чем предшествующие ей периоды — классическая Греция и эллинистический мир, или последние века римской республики и период принципата. Между тем историческая эпоха, в течение которой постепенно разрушается рабовладельческий строй, уступая место строю феодальному, представляет большой интерес, и литература II-V вв., отражающая современные ей общественные явления, не может не привлечь к себе внимания литературоведов. Эта литература чрезвычайно богата памятниками самых разнообразных жанров: некоторые из них складываются именно в этот период, другие, примыкая к жанрам, давно сложившимся, изменяются по своему характеру и по трактовке распространенных сюжетов. Многие из памятников не поддаются точной датировке, поэтому при их отборе их чисто хронологический принцип провести невозможно. Язык, на котором написан тот или иной памятник этой эпохи, не может считаться решающим моментом для его характеристики: произведения, написанные на греческом или латинском языке, оказываются настолько тождественными по жанру, что внутреннее единство литературы этого периода выступает на первый план, отодвигая в тень некоторые индивидуальные черты, свойственные литературному творчеству греков или римлян.

Большинство включенных в сборник произведений переведено на русский язык впервые; особенно много нового встретит читатель в разделе, посвященном греческой и латинской поэзии; некоторые произведения, существующие переводы которых совершенно устарели и являются библиографической редкостью, переведены заново; сравнительно немногочисленные переводы, уже публиковавшиеся, просмотрены и отредактированы вновь (например, Лукиан, Апулей, Харитон, Лонг). При этом из сочинений, перевод которых вышел в последние годы, взяты сравнительно небольшие образцы, а преимущество предоставлено авторам малоизученным: широкому кругу читателей были совершенно неизвестны до нашего времени римские лирические стихотворения, собранные в V-VI веках, а также греческий поздний эпос.

В работе принимал участие весь коллектив сектора античной литературы Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР.

Настоящий сборник памятников является первым из трех сборников, подготовленных сектором. Во второй сборник войдут Образцы ораторского и эпистолярного искусства, в третий — произведения историков и энциклопедистов поздней античности.

Один из поздних греческих поэтов в начале своей поэмы обращается к Протею, постоянно изменяющему свой образ, и уподобляет ему свое произведение, которое называет "пестрым я многоцветным". Эти слова приходят на ум тому, кто пытается представить себе состояние римского общества первых веков нашей эры, — настолько сложны и разнообразны и социально-экономические, и политические отношения, и идеологические течения этой эпохи. Однако, вглядываясь внимательно в это многообразие, можно все же установить наличие двух противоборствующих тенденций: прежде всего, это — тенденция к объединению огромной римской империи в одно целое, к слиянию всех многочисленных народностей, попавших под власть Рима, и к нивелированию местных особенностей — как бы некая центростремительная сила; ей противодействует сила центробежная — стремление к раскалыванию целостного государства не только на две основные его части, Восток и Запад, но даже и на более мелкие политические образования. Эти две тенденции дают себя знать во всех областях жизни — и материальной, и духовной.

Наиболее важным историческим процессом, протекающим со все нарастающей силой в первые века нашей эры, является распад и крушение рабовладельческого строя: как известно, рабовладельческая система хозяйства по мере увеличения числа рабов и снижения производительности их труда становилась все менее выгодной для рабовладельцев, а уровень сельского хозяйства неудержимо падал в связи с обезземеливанием свободного крестьянства. Класс рабов перерождался и раскалывался — из него выходили вольноотпущенники и колоны, из которых первые, по большей части занимавшиеся торговыми и финансовыми операциями, богатели, а вторые беднели (на это сетует уже Плиний Младший в своих письмах IX, 15 и III, 19, 5-7).

Контрасты между богатыми и бедными становились все более резкими и отодвигали на задний план различия в происхождении: положение нобилитета сильно ухудшилось уже в течение I в. н. э.; ряды его поредели при Калигуле, Нероне и Домициане, он был разорен и почти лишен политического влияния; фактическая власть часто переходила в руки незнатных временщиков; многие императоры сами не могли похвалиться родовитостью.

Все эти факторы имели одинаковое значение для всех частей империи, но влияние их осуществлялось все же в разных формах и разными темпами в зависимости от местных условий, от основных занятий населения той или иной области и его культурного уровня. Поэтому даже в таком общем историческом процессе, который в конечном счете привел к повсеместному исчезновению рабства и к переходу на феодальную систему землевладения, можно заметить наличие индивидуальных особенностей места и времени.

Мощную объединяющую и централизующую роль играли условия политические — система управления империей и служба в армии. Некоторые историки XIX века осыпали похвалами императорскую администрацию: по сравнению с ежегодно сменявшимися магистратами эпохи республики императорские чиновники действительно находились под более строгим контролем центральной власти, не имели возможности безгранично наживаться за счет населения и вступать в сделки с откупщиками — финансовые вопросы стали подотчетны государству. Огромное значение для объединения империи и уничтожения бесправия провинциалов имел декрет императора Каракаллы: почти всем жителям необъятной империи в 212 г. были даны права римского гражданства, которые некогда были уделом немногих и о которых мечтали сотни тысяч провинциалов. И тем не менее для произвола чиновников оставалось достаточно широкое поле деятельности — недаром во многих речах и письмах этой эпохи звучат жалобы на притеснения и самоуправство и не случайно вспыхивали народные восстания в различных областях империи, особенно на ее далеких окраинах (см., например, письма и речи Либания).

Смешению и сближению различных народностей способствовала и служба в армии; защита границ требовала наличия войск огромной численности, а военная служба занимала добрую половину — если не больше — жизни солдата; судьба ветеранов, в течение многих лет оторванных от родины и отвыкших от мирного труда, была грозным вопросом еще в последнем веке республики; при императорах же армия стала самостоятельной политической величиной, весьма охотно проявлявшей свою волю и свою силу: тесно связанная со своим полководцем, она умела выразить и любовь к нему, возводя его на престол, и ненависть (а иногда и случайное недовольство) — лишая его власти, а часто и жизни. Многим императорам III и IV веков пришлось это изведать: так, Диоклетиан и Юлиан, любимцы солдат, были по их воле провозглашены императорами, а Александр Север, Макрин и многие другие погибли от рук солдат.

Нередко императоры придерживались принципа формирования территориальных армий и не отправляли солдат в местности, слишком далекие от их родины; но это было не всегда возможно, а иногда и не вполне безопасно, так как местное население могло легче войти в соприкосновение с армией и побудить ее к мятежу или воспользоваться ее поддержкой при местном восстании. Иногда мятеж в армии вспыхивал именно потому, что приходило распоряжение о переброске войск; тем не менее, когда такие перемещения все же производились, они опять-таки способствовали тесному общению представителей различных краев и племен, да и сама армия была как бы огромным котлом, в котором соединялись и ассимилировались самые разнородные элементы.

Вполне естественно, что все эти изменения повлекли за собой и серьезные перемены в идеологии общества.

Первым, наиболее бросающимся в глаза последствием такого смешения народностей был широкий религиозный синкретизм: в самом Риме чтили уже не только греческих богов, искони родственных богам римским, но и египетских, сирийских, малоазийских: синкретизм этот был подготовлен еще в странах эллинистической культуры; более того, уже Александр Македонский признал Аммона-Ра как бы Зевсом в ином образе и объявил себя его сыном; о малоазийском культе "великой матери" Кибелы говорят и Цицерон, и его современник Катулл, а во время правления Августа Тибулл жалуется, что его возлюбленная с излишним усердием посещает таинства Исяды. Чем дальше, тем меньше значения придают римляне формам поклонения тому или иному божеству; а с конца I — начала II в. культ императора по существу заслонил собой все другие культы, ибо только он один считался обязательным для каждого римского гражданина. Именно вследствие этой широкой веротерпимости языческое население империи относилось с таким непониманием, — а потом и с отвращением, — к воинствующему монотеизму иудеев и христиан.