«Поздняя греческая проза»

Поздняя греческая проза

Греческая проза I—IV веков н. э.

Памятники греческой литературы архаического, классического и Эллинистического периодов (от Гомера до I века н. э.) заслонили от специалистов и читателей литературное наследие последующего времени: оно почти неразличимо в их гигантской тени. Считается "несолидным", почти "неприличным" заглядывать в поздних авторов, в то время как существует гомеровский эпос, трагедия и лирика; исключение делается лишь для тех, кто, подобно Плутарху, Лукиану или Иосифу Флавию, по каким-нибудь причинам оказался тесно связанным с европейской культурной традицией.

Если исследования, посвященные этим популярным периодам, насчитывают сотни тысяч томов, если на новые языки переведено почти все, что от них сохранилось, то греческим авторам римского периода уделялось ничтожно мало внимания, и писатели, в древности вызывавшие восхищение и пользовавшиеся большой известностью, теперь почти полностью забыты, А между тем их было немало, писали они в разных жанрах и на разные вкусы еще целых пять с лишним столетий, но судьба этой литературы в веках сложилась весьма своеобразно. Обычно суд истории бывает нелицеприятным, так что, может быть, справедливо усомниться в правах позднегреческой литературы на существование и интерес потомства? Чем вызвано пренебрежение к ней? Разве она ничего не дала, ничего не открыла и не увидела на протяжении почти пяти с половиной долгих веков? Всякий скажет, что такой исторический парадокс невозможен. Дело просто-напросто в том, что ученые, впервые познакомившись с греческим миром по памятникам архаической и, главным образом, классической поры, оказались в такой мере под их обаянием, что все последующее развитие литературы рассматривали с точки зрения классической нормы и во всем, что в эту норму не укладывалось, видели знаки упадка и одичания. Там, где следовало усматривать развитие, говорилось об ухудшении сравнительно с классическим эталоном.

Все новое, а его в литературе римского периода было много, заведомо и безоговорочно расценивалось как зло, как грубое нарушение канонов высокого и истинно прекрасного. Этот принцип оказался том губительнее, что, освященный авторитетом больших имен, он сохранился в неприкосновенности и тогда, когда исторический подход к литературным явлениям стал само собой разумеющейся вещью.

За последние тридцать лет и у нас и за рубежом положение постепенно начинает изменяться и закладывается основание дли нового взгляда на позднегреческую культуру.

Литература первых четырех веков нашей эры представляет собою переходный этап от собственно античной к средневековой. Неантичные черты в ней возникают сравнительно рано, развиваются медленно и сложно, одновременно с элементами феодализма в хозяйственно-экономической жизни Римской империи, подготовляют появление многих особенностей средневековой литературы. Как раз эти черты, раздражавшие исследователей нового времени своей непохожестью на классический литературный канон, наиболее интересны и с исторической точки зрения плодотворны; они-то преимущественно и должны привлекать наше внимание, ибо свидетельствуют не о вырождении старой классической традиции, но о постепенном становлении новой.

Литература — одна из форм познания. Несмотря на отдельные отступления, она движется по пути все более совершенного постижения действительности, расширяя и круг объектов видения и свои изобразительные средства. Хотя позднегреческой литературе не хватало, может быть, монументальности, однако у нее есть, сравнительно с классической, достижения в области познания человека и природы, в области создания новых жанровых форм и способов художественного выражения.

В самом деле, время, которое считалось периодом полнейшего упадка, было настолько полно жизненных сил, что породило целый ряд жанров, заимствованных и развитых в средневековой литературе и навечно утвердивших себя в последующей культурной традиции. Достаточно упомянуть греческий роман, повесть в письмах, насмешливую (в отличие от прежде существовавших типов) эпиграмму, а из области христианской литературы — евангелия и жития святых. Кроме того, уже существовавшие жанры претерпели существенные изменения, и многие из них лишь весьма отдаленно похожи на своих классических предков. Кругозор авторов значительно расширился за счет включения ранее не попадавших в поле зрения литературы объектов. Архаическая и классическая литература воспринимала человека и его окружение обобщенно, нормативно, не входя в детали и частности. Позднейшая постепенно отказывается от этого; в ней человек в ряде случаев уже рассматривается как неповторимая психологическая индивидуальность и носитель определенного социального облика. Этот переворот в восприятии личности, открытие внутренней жизни, единичного сознания и социальной характерности осуществляются очень трудно и медленно, полностью завершаясь лишь за пределами античной литературы. Новая концепция человека в этот период воплощается только в произведениях отдельных писателей; более того, они вводят свое открытие с большой осторожностью, применяя его преимущественно к второстепенным персонажам. Но в связи с интересом к реальному человеку внимание перемещается с обобщенного и мифологизированного фона на вполне конкретный и реальный.

Так в сферу внимания литературы попадают наконец быт и природа, которые в архаический и классический периоды оставались незамеченными. Появление новых объектов влечет за собой рождение новых, более тонких способов изображения, поскольку теперь на все смотрят "с близкого расстояния" и важны не столько общие контуры, сколько отдельные детали и частности. Такое восприятие граничит иногда с близорукостью; иногда детали накапливаются без отбора; но оно все-таки связано с будущим — с художественным методом позднейшей литературы.

Неисторически, а следовательно и неверно оценивалось и мировосприятие позднегреческой литературы. Ей вменялось в вину сужение умственных интересов, отсутствие большой общественной темы. Это не вполне справедливо, ибо в литературе рассматриваемого периода нашли отражение важнейшие, животрепещущие вопросы политики, морали, религии; однако они ставились без героического размаха, свойственного архаике и классике, в камерной, нередко даже нарочито осторожной манере.

Одной из проблем, постоянно возникающей во II-III веках, была проблема отношения к римскому завоеванию. Нет ни одного сколько-нибудь примечательного произведения, которое бы так или иначе не выразило своего отношения к "занесенному, — как говорил Плутарх, — над головой сапогу римского хозяина провинции". А поскольку римское давление было очень ощутимым, карнавальная откровенность и прямолинейность критики времен афинской демократии были заменены скрытым протестом. Насильственно отторгнутый от участия в государственной жизни, грек не утратил интереса к вопросам широкого общественного Значения, но разрешал их теперь лишь в приложении к жизни частной, и антиримский протест выражается косвенно, окрашивая другие животрепещущие социальные вопросы, среди которых первое место занимали проблемы традиционной морали, рабства, семейно-брачных отношений. Немалую роль играли также религиозно-философские интересы.

Несмотря на увлечение многих римских императоров греческой культурой и покровительство ей, греческие страны были низведены на положение римских провинций, то есть стали объектом экономического насилия и политического принуждения. Однако, в условиях столь стеснительных и тяжелых, они живут напряженной духовной жизнью. Продолжает развиваться философское и риторическое образование, кроме языческой литературы, появляется христианская литература многочисленных сект и направлений, переписчики не успевают снабжать желающих книгами, улицы кишат спорщиками; обсуждается все — тайны алхимии, достоинства только что услышанной речи или эпиграммы; язычник высмеивает немытого христианского аскета, а христианин грозит неверующим концом мира, тыча пальцем в "божественные слова" какого-то свитка; собравшись в знакомом доме, люди читают о подвиге тираноубийцы и многозначительно переглядываются, смакуя запретные политические ассоциации.