«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»

Ταρασσει τους ’Αυθρωπους ου τα Πραγματα,

’Αλλα τα περι των Πραγματων Δογματα^[1]

Досточтимому мистеру Питту^[2]

Сэр,

Никогда еще бедняга-писатель не возлагал меньше надежд на свое

посвящение, чем возлагаю я; ведь оно написано в глухом углу нашего

королевства, в уединенном доме под соломенной крышей, где я живу в

постоянных усилиях веселостью оградить себя от недомоганий, причиняемых

плохим здоровьем, и других жизненных зол, будучи твердо убежден, что каждый

раз, когда мы улыбаемся, а тем более когда смеемся, — улыбка наша и смех

кое-что прибавляют к недолгой нашей жизни.

Покорно прошу вас, сэр, оказать этой книге честь, взяв ее (не под

защиту свою, она сама за себя постоит, но) с собой в деревню, и если мне

когда-нибудь доведется услышать, что там она вызвала у вас улыбку, или можно

будет предположить, что в тяжелую минуту она вас развлекла, я буду считать

себя столь же счастливым, как министр, или, может быть, даже счастливее всех

министров (за одним только исключением), о которых я когда-либо читал или

слышал.

Пребываю, великий муж

и (что более к вашей чести)

добрый человек,

вашим благожелателем и

почтительнейшим

соотечественником,

АВТОР

(обратно)

Глава I

Я бы желал, чтобы отец мой или мать, а то и оба они вместе, — ведь

обязанность эта лежала одинаково на них обоих, — поразмыслили над тем, что

они делают в то время, когда они меня зачинали. Если бы они должным образом

подумали, сколь многое зависит от того, чем они тогда были заняты, — и что

дело тут не только в произведении на свет разумного существа, но что, по

всей вероятности, его счастливое телосложение и темперамент, быть может, его

дарования и самый склад его ума — и даже, почем знать, судьба всего его рода

— определяются их собственной натурой и самочувствием — — если бы они,

должным образом все это взвесив и обдумав, соответственно поступили, — — то,

я твердо убежден, я занимал бы совсем иное положение в свете, чем то, в

котором читатель, вероятно, меня увидит. Право же, добрые люди, это вовсе не

такая маловажная вещь, как многие из вас думают; все вы, полагаю, слышали о

жизненных духах^[3], о том, как они передаются от отца к сыну, и т. д. и т. д. —

и многое другое на этот счет. Так вот, поверьте моему слову, девять десятых

умных вещей и глупостей, которые творятся человеком, девять десятых его

успехов и неудач на этом свете зависят от движений и деятельности названных

духов, от разнообразных путей и направлений, по которым вы их посылаете, так

что, когда они пущены в ход, — правильно или неправильно, безразлично, — они

в суматохе несутся вперед, как угорелые, и, следуя вновь и вновь по одному и

тому же пути, быстро обращают его в проторенную дорогу, ровную и гладкую,

как садовая аллея, с которой, когда они к ней привыкнут, сам черт подчас не

в силах их сбить.

— Послушайте, дорогой, — произнесла моя мать, — вы не забыли завести

часы? — Господи боже! — воскликнул отец в сердцах, стараясь в то же время

приглушить свой голос, — бывало ли когда-нибудь с сотворения мира, чтобы

женщина прерывала мужчину таким дурацким вопросом? — Что же, скажите,

разумел ваш батюшка? — — Ничего.

(обратно)

Глава II

— — Но я положительно не вижу ничего ни хорошего, ни дурного в этом

вопросе. — — Но позвольте вам сказать, сэр, что он по меньшей мере был

чрезвычайно неуместен, — потому что разогнал и рассеял жизненных духов,

обязанностью которых было сопровождать ГОМУНКУЛА^[4], идя с ним рука об руку,

чтобы в целости доставить к месту, назначенному для его приема.

Гомункул, сэр, в каком бы жалком и смешном свете он ни представлялся

в наш легкомысленный век взорам глупости и предубеждения, — на взгляд

разума, при научном подходе к делу, признается существом, огражденным

принадлежащими ему правами. — — Философы ничтожно малого, которые, кстати

сказать, обладают наиболее широкими умами (так что душа их обратно

пропорциональна их интересам), неопровержимо нам доказывают, что гомункул

создан той же рукой, — повинуется тем же законам природы, — наделен теми же

свойствами и способностью к передвижению, как и мы; — — что, как и мы, он

состоит из кожи, волос, жира, мяса, вен, артерий, связок, нервов, хрящей,

костей, костного и головного мозга, желез, половых органов, крови, флегмы,

желчи и сочленений; — — — является существом столь же деятельным — и во всех

отношениях точно таким же нашим ближним, как английский лорд-канцлер. Ему

можно оказать услуги, можно его обидеть, — можно дать ему удовлетворение;

словом, ему присущи все притязания и права, которые Туллий^[5], Пуфендорф^[6] и

лучшие писатели-моралисты признают вытекающими из человеческого достоинства

и отношений между людьми.

А что, сэр, если в дороге с ним, одиноким, приключится какое-нибудь

несчастье? — — или если от страха перед несчастьем, естественного в столь

юном путешественнике, паренек мой достигнет места своего назначения в самом

жалком виде, — — вконец измотав свою мышечную и мужскую силу, — приведя в

неописуемое волнение собственных жизненных духов, — и если в таком плачевном

состоянии расстройства нервов он пролежит девять долгих, долгих месяцев

сряду, находясь во власти внезапных страхов или мрачных сновидений и картин

фантазии? Страшно подумать, какой богатой почвой послужило бы все это для

тысячи слабостей, телесных и душевных, от которых потом не могло бы

окончательно его вылечить никакое искусство врача или философа.

(обратно)

Глава III

Приведенным анекдотом обязан я моему дяде, мистеру Тоби Шенди, которому

отец мой, превосходный натурфилософ, очень увлекавшийся тонкими

рассуждениями о ничтожнейших предметах, часто горько жаловался на

причиненный мне ущерб; в особенности же один раз, как хорошо помнил дядя

Тоби, когда отец обратил внимание на странную косолапость (собственные его

слова) моей манеры пускать волчок; разъяснив принципы, по которым я это

делал, — старик покачал головой и юном, выражавшим скорее огорчение, чем

упрек, — сказал, что все это давно уже чуяло его сердце и что как

теперешнее, так и тысяча других наблюдений твердо его убеждают в том, что

никогда я не буду думать и вести себя подобно другим детям. — — Но, увы! —

продолжал он, снова покачав головой и утирая слезу, катившуюся по его щеке,