«Маленькая песчинка, которой ничего не нужно»

После тяжелого трудового дня возвращаясь домой и уже предвкушая получаемое наслаждение от отдыха, я вдруг вспомнил о своем товарище детства, который заболел чахоткой. Вначале появления этой мысли мне стало больно на душе за моего друга, и я захотел его проведать. Но желание отдохнуть после трудового дня пересилило мое внутреннее чистое побуждение проявить жалость. Я преодолел себя и пошел домой, внутренне закрыв глаза на мое возникшее неприятное состояние тем, что я скоро буду отдыхать. Но у меня никак не получилось оторвать от себя назойливую мысль о том, что я поступаю неправильно. Это была даже не мысль, скорее чувство, какое-то высшее чувство, временами посещающее всех людей, нарушение требований которого ведет к нравственной тошноте к самому себе.

Как много раз я насильно не слушал этот внутренний добрый и чистый зов. В этот раз мне не составило особого труда приглушить его самыми низкими требованиями моего тела – едой и отдыхом. Стыдно признаваться, но я не посетил своего друга только по этим причинам.

Вернувшись домой, я по обыкновению занялся привычными делами. Наконец улегшись спать, я закрыл глаза в надежде крепко уснуть и легко позабыть все заботы минувшего дня. Только я сладко задремал меня вновь с новой силой посетило то неприятное чувство. Я не мог дальше безнаказанно лежать на месте: меня начало крутить из стороны в сторону. «Не проведал я его, – сказал я сам себе в надежде усмирить внутреннее состояние, – и что теперь?» Но только проговорив в своей голове эти слова, мне самому стало тошно от того, что я сказал. Только я признал за собой неправоту и перестал оправдываться, это назойливое чувство как водой смыло. Но его сразу же заменила труднейшая внутренняя работа. Я точно стал взвешивать свою жизнь, но не так как прежде и по обыкновению это делают люди, видя себя в центре своей жизни, а как бы со стороны, глазами прохожего. «Как я, однако, жалок» – сразу подумал я. Это было такое искреннее признание своей ошибки, что мое тело затрепетало от удовлетворенности. Самое занятное для меня в этом моменте состоит в следующем наблюдении. Я нисколько не стал дальше думать о себе и своей жизни. Я вспомнил о своем друге и меня ужаснуло его положение. Я не мог представить, как это быть больным чахоткой. «Я хоть и жалок, но я живу, а его жизнь подходит к концу» Мне стало его до того жалко, что я не мог дальше спокойно лежать на кровати. Я встал и начал ходить по комнате, взволнованно обдумывая его печальное положение. Я не мог найти себе место, мне прямо сейчас хотелось посетить его и разделить его страдания! Но этого было невозможно сделать. Всю ночь до самого утра я не спал, все обдумывая жизнь этого человека. Я ждал, мечтал, да что там, лелеял о встрече с ним больше всего на свете. Ничего не существовало для меня более важного чем его жизнь в эти минуты. Промучившись до того времени, когда можно было посещать больных, я стремглав направился к нему.

За все время ночи я не один раз успел представить свое появление в палате, первую нашу встречу и мои слова. Все было готово. Но я чувствовал, что это будет не так искренне, как это было ночью: чувства угасли, братский пыл сменился необъяснимой тревогой. С приближением к нему моя уверенность и желания стремительно гасли с каждым новым шагом, ноги переставали слушаться меня и готовы были в любое мгновение отказать. Не могу объяснить такое странное мое физическое и внутреннее состояние. Но оно несколько пугало меня.

Подойдя к двери палаты, я остановился и замер как вкопанный намертво столб. Казалось ничто на свете было неспособно продвинуть меня ни на метр. Я уже готов был свернуть назад, но дверь не по моей воли открылась и свет из окна заставил меня прищурить глаза и пройти вперед. Я зашел в палату.

В комнате стоял отвратительный, чрезвычайно удушливый запах лекарств. Бегло осмотревшись по сторонам, я не сразу заметил моего товарища. Стараясь как будто найти что-то важное для меня, я осмотрел всю палату так и не остановившись глазами ни на одном из предметов, находившихся в ней. Но зато мой взгляд окончательно сосредоточился, к моему великому удивлению, на довольном, улыбающимся лице моего друга. Я немного сконфузился, потеряв дар речи, нисколько не ожидая такой реакции от смертельно больного человека. В одно мгновение я забыл всю заготовленную заранее речь, стоя в нерешительности у самого порога.

Мое такое неопределенное состояние перебил спокойный, веселый голосок моего друга.

– Не может быть! Вот кого точно не ожидал сегодня увидеть! Подходи ко мне, дорогой, садись, кусаться не буду, – ласково улыбнулся он, указывая рукой на ближайший стул. Я обратил внимание на его худощавую, побледневшую руку. Было заметно, что он прилагал большие усилия, чтобы сделать это движение. Я словно провинившийся подошел к нему, не зная правда, как надобно вести себя в таких ситуациях. Мой друг, точно подметив такое мое состояние, взялся первым начать разговор. Вместо того, чтобы я его подбадривал, произошло совсем обратное.

– Ты знаешь, что болезнь моя неизлечима. Мне осталось не долго жить. Как часто лежал я на этой самой кровати много и безостановочно думая о своем здоровье, воображая свои больные органы. Я желал только, чтобы мои страдания быстрее прекратились. Но мысль о неизбежной кончине невыносимо давила на меня. Страх с каждой проведенной минутой здесь увеличивался во мне, я не мой найти себе место. Иногда мне казалось, что все это сон, бредни сумасшедшего, что болезнь могла настигнуть кого угодно, но только не меня! Я плакал навзрыд от тяжелого сожаления, что все это не сон, что я болен и скоро умру. Я как никогда чувствовал себя одиноким человеком. Мне было очень жалко себя… Никто, ни одна человеческая душа не могла понять, услышать и помочь мне. Никто не был в силах заглянуть в мою душу и прочувствовать всю ту ужасную боль. Никто меня не мог успокоить и ублажить. Впервые в жизни я осознал страшную истину, – я здесь совершенно один. Я постоянно, безостановочно кого-то осуждал за такую ужасную несправедливость, но в глубине души чувствовал совершенную необъяснимость своей болезни. Я хочу жить, радоваться жизни, а я умираю! Как много я еще хотел сделать и испробовать. Но все это оказалось пустым в один момент… Вся жизнь людей, с их радостями и увеселениями показалась мне до отвращения однообразной и бессмысленной. Все, что ранее мне нравилось, что я любил, к чему стремился и ценил, все это оказалось мне омерзительным. Что более этого, все это точно издевалось надо мной своим существованием. Ведь я ухожу, а это все остается. Не справедливо!.. Мне казалось, что все это чья-то злая шутка и мне скажут, что на самом деле все это ложь, что я здоров, могу вернуть свою прежнюю счастливую жизнь, с ее повседневными заботами и маленькими радостями… Как же долго я страдал, каждый день был мучительным до внутреннего изнеможения. Я словно сумасшедший метался из стороны в сторону, не находя себе места не то, что в этой тесной комнате, – я не находил себе места в своем теле, мне точно хотелось вырваться с него, оно меня как будто сковывало, мешало.

– Но потом я посмотрел на небо. – сказал как будто заключительно мой друг и посмотрел в окно.

В этот момент я, почему-то, сильнее обычного сконцентрировался на его лице, желая различить на нем то невыразимое, отягощающее душу чувство печали, которое испытывал я в данную минуту. Прочитав по моим глазам чувство сострадания, мой друг почему-то жалобно улыбнулся.

– Как же мне знакомо это выражение печали на твоем лице. Все приходящие сюда точно так же смотрят на меня, когда узнают, что мне осталось жить немного. Но ни один человек не смотрел на меня так, когда я жил в полном неведении. Вот тогда я действительно был жалок и беспомощен. Люди меня сейчас жалеют. А за что меня жалеть то? Что я хорошего и доброго сделал в своей жизни? Наверное я хорошо умел скрывать, что все мои благие поступки были направлены только на мое счастье. Да, я был хорошим обманщиком и лицемером. Всех готов был оставить в дураках и умело выйти сухим из воды. Помню, что я получал особенное удовольствие, когда у меня получалось одурачить какого-то жалкого простофилю. Я чувствовал тогда себя прелестно, гордость переполняла мое существо. Как же я кичился своим умением хорошо говорить!..

Мой друг замолчал. После некоторой паузы, он снова продолжил.

– Ты думаешь хоть одна человеческая душа понимает мои истинные чувства? Даже если я их выскажу, как сейчас высказываю тебе, что довольно трудно сделать, а порой невозможно из-за несовершенства человека, – даже если я сумею точно подобрать слова и правильно их выразить, с нужной интонацией в голосе и необходимой последовательностью, как ты думаешь, мой друг, сможет ли другой человек, со своим виденьем этого мира хоть чуточку понять меня, прочувствовать точно то же, что чувствую я?.. Нисколько! Одного этого будет недостаточно, потребуется еще огромное мужество, чтобы принять все эти слова, искренность, чтобы их впустить в свое сердце, и чистота душевная, чтобы не преломить их ход, и…

Тут он на мгновение застыл в оцепенении, точно что-то – неизвестное мне – передавило ему дыхание, на секунду вырвало из тела и унесло в неизвестное мне место. Я не смел даже слово вымолвить, чтобы перебить эту благоухающую тишину. Мне казалось стыдным и неправильным даже дышать в эти секунды. Я терпеливо ожидал. Тут его глаза вдруг медленно повернулись в мою сторону, рот растянулся в добродушной улыбке, и он сказал:

– И небесная любовь, чтобы впустить их в самую сущность свою, не усомнившись ни на долю в их искренности.

После этих слов он обрывисто выдохнул, точно выпустил с себя какие-то отягощающие его душу чувства и продолжил.

– Именно поэтому я сделал вывод о том, что каждый человек одинок и обязан решать главные жизненные вопросы один… А по-другому и быть не может, – закончил он мысль, после небольшой паузы, и улыбнулся.