«Жатва Жизни»

Сергей Нилус

Жатва Жизни

Пшеница и плевелы

(Из личных воспоминаний и свидетельств истинных)

Печатать дозволяется. Вологда. Сентября 14 дня, 1908 г.

Цензор Никон, епископ Вологодский и Тотемский

К читателю

В бедах и скорбях, тесным кольцом великой, тяжести сдавивших со

всех сторон твое странствование по путям и распутиям жизни, столь

осложнившейся в последнее время, задумывался ли ты когда-нибудь,

читатель, о конечной и для всех живущих на земле единственно общей цели

всех земных трудов и усилий, всех горестей и радостей, разочарований и

надежд, любви и ненависти, добра и зла – всего, словом, того, из чего

сплетается терновый венец твоей жизни? Да, полно, знаешь ли ты даже,

что это за цель такая? А если и знаешь, то помнишь ли о ней с той

вдумчивостью, какой она по важности своей заслуживает?

Не думаю. Так позволь же мне, читатель мой и брат мой во Христе,

напомнить тебе, кто бы ни был ты – народов ли повелитель, иль нищий

бездомный, – что для жизни твоей нет иной цели, как смерть, как

приготовление к смерти.

О, слово и дело великое и страшное! И как мало на свете людей,

кто бы о нем думал!

"Помни час смертный и во век не согрешишь", – взывает к нам

святая наша мать Церковь. "Во век не согрешишь!" Слышишь ли, что

говорит она? Забыли мы об этом для всех неизбежном часе: и во что же

грехами своими обратили мы теперь весь окружающий нас мир? Забыли

думать о смерти; но она не забыла о нас и с силой ужасающей все больше

и яростнее, день ото дня, час от часу все безжалостнее вырывает она из

рядов живых свои намеченные жертвы: война, голод, болезни,

землетрясения, страшные и внезапные наводнения; общественные и семейные

раздоры, доходящие до кровопролитий, в которых сыновья поднимают руку

на отцов и матерей, брат на брата, мужья на жен, жены на мужей;

междоусобная брань, в которой общественные отбросы и увлеченная

богоборным учением обезумевшая молодежь наша в ослеплении восстает на

власть предержащую и на всех, кто живет по заповедям Божьим, а не по

стихиям мира. Льется кровь потоками, и коса смерти пожинает такую

обильную жатву, что сердце стынет от холодного ужаса. Наступают,

по-видимому, времена, о которых верные христиане предупреждены грозным

словом Св. Писания, что "до узд конских будет кровь тогда" и "если бы

не сократились дни те ради избранных, то не было бы спасения никакой

плоти". И, тем не менее, видят все это люди, видят все ужасы смерти, и

мало кто думает о смерти. Как будто временно остающиеся в живых, одни

они, имеют какой-то, им одним известный залог вечной жизни на земле, и

только те, которые умирали, предназначены к смерти.

Нет, друг мой читатель, и тебе, и мне, и всему живущему на земле

определено "единою умрети, а затем – суд". Не обманывает тебя Богом в

тебя наложенное предчувствие вечной жизни: она тебе дана, но только по

смерти, как семени, которое "аще не умрет, не оживет". Весь вопрос

заключен в том: как умереть и как ожить? Умереть ли для вечной жизни в

грехе и в муке греха, или же для нескончаемой радости в блаженстве для

правды, в вечном созерцании Источника всякой правды Отца светов, Бога

Истинного?..

"В чем застану, в том и сужу"... Люта смерть грешников... Страшно

грешнику впасть в руце Бога Живого в том вожделенном мире, идеже лица

святых и праведницы сияют, яко светила!.. Не войдет туда ничто от

скверны плоти и духа.

И слышится мне в тиши моего уединения, как враг-диавол

нашептывает внимающему речам моим:

- Не слушай его! Иди вслед за образованным миром, который уже

давно на основании науки и разума отверг все эти басни отжившего свой

век христианства.

Что имело смысл для младенчествовавшего и темного человечества,

то "сознательным" человеком рассеяно как дым суеверия и невежества. Из

рук своекорыстных жрецов алтаря вырвана теперь власть морочить людей

угрозой вечной жизни по смерти в вечных муках, предназначенной будто бы

для тех, которые рабски не следуют в этой жизни их правилам. Смотри,

даже простой народ, и тот уже понял, что он был окован в своей свободе,

в свободном своем достоинстве человека, путами жреческой морали, на

которой столько веков строилось рабство и угнетение личности во имя

какой-то вечности в блаженстве, которой не видал никто, а все видели

тиранию немногих над всеми, благополучие и довольство единиц,

основанное на нищете, труде и горе миллионов, довольно сказок о Царстве

Небесном; нам подай по праву принадлежащее каждому царство земное.

Знакомые лукавые речи! Кто только не слыхивал их на своем веку, и

не только извне, но и в тайниках глубинных своего сердца!.. Но не

прельщайся ими, читатель, – они обманут тебя, как обманули и погубили

уже многих, – а последуй-ка лучше за мной в ту область, которая зовется

миром своего и чужого опыта в духовной жизни, в мир наблюдений и

воспоминаний как лично своих, так и тех людей, которые в той области

тоже кое-что видели и наблюдали. Ведь и это тоже наука, но редко кто

знает и хочет знать эту науку. Пойдем же, заглянем туда, где над нашим

с тобой братом, русским человеком, таким же, как ты и я, уже пронеслось

грозное дыхание смерти, где бесшумно, но таинственно и важно

совершилось величайшее таинство перехода от жизни временной в жизнь

вечную.

Пойдем же за мной туда, пока мы еще с тобой живы, пойдем хоть из

простого любопытства!..

Праведная кончина инока

Передо мной лежит письмо, простое частное письмо от лица к лицу.

Давнишнее уже письмо это, и время наложило на него печать разрушения:

поблекли и пожелтели листы почтовой бумаги, повыцвели чернила; только

любовь, которая его диктовала, все так же свежа, все так же благоухает,

и время не имело власти над ней. Я знаю этих лиц, хотя они уже ушли из

этого мира, и я на его распутиях не встречался с ними; но я знаю их по

рассказам о них от близких им по духу, по общности нашей с ними веры и

любви, по вере и любви к тем обетованиям, в которые веровали они и в

которые всем сердцем верю и я: они близки и дороги мне, эти лица, как

воплощение чистейшего идеала и величия духа простых сердцем русских

людей, былых строителей великой моей Родины.

Пишет духовник Киево-Печерской Лавры иеромонах Антоний к

именитому курскому купцу Федору Ивановичу Антимонову о последних днях

жизни родного брата Федора Ивановича, екклесиарха Великой церкви,

архимандрита Мелетия^[1].

Прочти его со мной вместе, мой дорогой читатель!

"Достопочтеннейший Федор Иванович! Сообщаю Вам Божье

благословение как поручение Вашего любезного брата и моего духовного

друга, отца Мелетия, Вам и всему Вашему потомству, и всем родственникам

Вашим. Испросил я его у брата Вашего от лица всех вас за восемь часов

до блаженной его кончины, последовавшей 1865 года октября 17-го,

пополуночи в 5 ч 30 м утра.

Последняя телеграмма передала Вам роковую сию весть, столь

близкую Вашему сердцу. Я обещал писать Вам подробно, но доселе

замедлил. Причины замедления заключаются в том, что мне пришлось

исполнить весь долг христианский в отношении дорогого усопшего: уход за

ним во все время его предсмертной болезни; напутствие его к смерти,

погребение и, наконец, шестинедельное по душе его служение Божественной

Литургии – все это лежало на моей обязанности. И теперь еще, до

исполнения 40 дней со дня его кончины я не свободен, так как ежедневно

совершаю службу в Великой церкви за упокой души дорогого почившего.

Поэтому не взыщите за недостаточную связность изложения – пишу Вам

урывками.

Велик и важен предмет, о котором я пишу Вам и о котором я

ежедневно сообщал отцу Исаакию^[2], ибо что может быть важнее для

христианского сердца праведнической, безболезненной кончины

христианина? А этим праведником и был покойный брат ваш.

3 октября, т.е. в воскресенье, брат ваш служил в Великой церкви;

служил с ним и я. Не могу вам объяснить того чувства, которое я

испытывал при виде его, воздвигающим во время херувимской песни руки