ВИНО ДРАКОНА И ХЛЕБ АНГЕЛЬСКИЙ. ИЕРОМОНАХ ГАБРИЭЛЬ БУНГЕ.

ВВЕДЕНИЕ.

Агрессивность - вещь вполне естественная?

.

Мир, в котором мы живем, во все времена был отмечен

насилием: насилием между людьми, насилием даже над нерожденной жизнью,

насилием, царящим в отношениях между народами, наконец, насилием над природой,

над окружающей средой, от которой зависит наше существование. С тех пор, как

Каин убил своего брата, господствует закон насилия.

Современная психология даже пыталась истолковать эту

вездесущую «агрессивность», то есть желание нападать, как нечто совершенно

«естественное» и чуть ли не неизбежное. Однако от этого ничего не улучшилось.

Инициативы, предпринимаемые с самыми добрыми намерениями, если взять, скажем,

ООН, пытаются как-то ограничить всеобщее насилие между народами, но до сих пор

это происходит опять-таки путем насилия. Увы, человеческая агрессивность от

этого нисколько не уменьшилась, скорее, наоборот. Кажется, что в цивилизованных

и «миролюбивых» государствах насилие над людьми и вещами неудержимо возрастает.

Словно «дьявола отпустили на свободу».

Так оно и есть на самом деле. «Весь мир лежит во зле»[1], не в каком-то безликом

«зле» или «злобе», но во власти «зла» личностного, то есть Сатаны. Правда,

многие просвещенные умы не хотят слышать об этом сегодня, когда некоторые уже

официально «простились с дьяволом». Слишком уж это попахивает обскурантизмом и

как будто только содействует все более распространяющейся «культуре зла».

Говорится, что «не следует поминать черта». Совсем наоборот! Зло следует

называть по имени во всех его формах и, прежде всего, зло персонифицированное,

ибо только так можно раскрыть все его уловки.

Конечно, Сатана ничего не имеет против разговоров о

«естественной агрессивности» человека, ибо под этим выражением может скрываться

очень многое. И поскольку в соответствии с современным пониманием эта

агрессивность «естественна», то, стало быть, в основе своей она не подлежит

оценочному суждению, так что поневоле приходится с ней смиряться. И так, ко всеобщему ущербу, живет большинство людей даже и в

Церкви. Удивительно то, что в определенном смысле так было всегда; даже и

тогда, когда не существовало современного понятия «агрессивности», о

«вспыльчивости» (thymikоn) говорили как о свойстве

души, однако «гнев» (thymоs) и «ярость» (orghе) считались пороками. История

Церкви, основанной Тем, Кто сказал о Себе: «Я кроток и смирен сердцем»[2], и Кто учил нас, что

именно этому мы должны научиться от Него, вся пронизана насилием.

Здесь мы не имеем в виду такие события Средневековья, как

крестовые походы или сожжение ведьм, на которые обычно ссылаются в данном

контексте. Гораздо удивительней агрессивность, которую обнаруживали многие

церковные люди в отношении к себе подобным, в особенности тогда, когда можно

было обвинить другого

в ереси или хотя бы навлечь на него тень подозрения в ней. Тогда даже известные «отцы Церкви» не находили ничего дурного в

том, чтобы, по крайней мере на словах, излить на другого ничем не сдерживаемую

агрессивность.

Известной жертвой этой внутрицерковной агрессивности был

человек, который сам немало размышлял над «гневом» - Евагрий Понтийский

(345-399 прибл.)[3],

сначала ученик Василия Великого и Григория Назианзина, а позднее, как монах

египетской пустыни, - Макария Великого и его тезки Макария Александрийского. У

Евагрия мы находим исключительно разработанное учение о гневе, над которым стоит как следует поразмыслить. Евагрий был также великим

учителем молитвы и мистической жизни, которую - непосредственно или косвенным

образом - копировали в последующие времена. Так вот, неконтролируемая

агрессивность, что понимают только немногие, - это величайший враг духовной

жизни в целом и, в частности, смертельный враг молитвы.

«Если наилукавейший бес, многие употребив [хитрости], не

может помешать молитве праведника, то он немного отступает, но затем, когда

молитва закончена, мстит ему. Ибо этот бес либо возжигает гнев в нем,

разрушающий наилучшее состояние [души], возникшее в результате молитвы, либо

побуждает к неразумному наслаждению и глумится над умом»[4].

В мои намерения не входит научная или хотя бы исчерпывающая

разработка темы «гнева» у Евагрия. Мне кажется гораздо

более важным попытаться проанализировать то духовное ведение, которого достиг

понтийский монах, так чтобы предоставить каждому возможность извлечь из этого

пользу для собственной духовной жизни. Ибо какой смысл

в том, чтобы с полным пониманием и «удовольствием говорить о делах отцов», если

при этом мы не потребуем от себя лично «поступать так же, приняв на себя те же

труды»[5]? Это было бы mutatis

mutandis (с определенными оговорками) то же самое, что и вера для бесов: она им

совершенно без пользы[6].

Однако мы совершенно неверно поняли бы Евагрия, если бы

увидели у него лишь простое осуждение порока. Страсть, как и вообще зло, не

имеет сама в себе никакого бытия. Скорее, она постоянно утверждается как

«болезнь» - по-гречески она называется также pathos, - как нечто вторичное,

паразитирующее на душе и ее способностях, которые «по своей природе», будучи

сотворены Богом, «здоровы»[7].

Порок - это всегда лишь извращение существа, сотворенного

добрым. Так и гнев есть не что иное, как противоестественное, извращенное

проявление одного из двух иррациональных, однако самих по себе добрых [8] начал души, а именно, ее

«яростной части» (thymikоn). Ее действие «в

соответствии с природой» есть не что иное, как противостоящая пороку

добродетель.

Следовательно, невозможно ни понять порок, ни эффективно

бороться с ним, если прежде не знать добродетели, противостоящей ему. Однако мы

постигаем ее лишь в той мере, в какой упражняемся в ней и усваиваем ее. В

случае гнева такой добродетелью будет христианская любовь (agаpe)[9], которая проявляет себя

как снисходительность, терпение и так далее, для Евагрия же прежде всего как