«Мы никогда не просыпались вместе»

Мы никогда не просыпались вместе. Она всегда приходила за 10 минут до 4 утра. Следом отправлялась прямиком в душ. После, целовала меня в макушку, и на мои щёки спадали капли с её мокрой головы. Затем она шла на кухню и долго, очень долго расчёсывала волосы. Действо было поистине завораживающим.

На балконе мы встречали каждый рассвет.

Без преувеличений.

Таково было её желание. Обычно я накрывал нас огромным пледом цвета лазурного прилива. Она закуривала.

– Какого чёрта гробить свои лёгкие?

– От двух месяцев употребления вреда немного.

– По истечению двух месяцев намерена избавиться от этой вредной привычки?

– Моя привычка не курение. Я просто люблю сильно привязываться к чему-то, а затем бросать.

– Бессердечная.

– Не люблю, когда ты говоришь так.

А я любил её запах. Персиковый шампунь вперемешку с табаком.

Порой ночью лил дождь, и на утро нас встречал мокрый балкон и капающая с крыши вода.

– Тебе нравится запах мокрой древесины? Мне да, – я любил начинать разговор с глупых вопросов.

– Нет, мне доставляют удовольствие эти капельки. Стремительно летят вниз и разбиваются о горшок цветов соседки снизу. Знаешь, а я горда, что они летят именно с моего карниза. Вот в чём прелесть человека, чья квартира ближе всех к небу.

Я мог только вздохнуть и в очередной раз влюбиться в её мысли.

– Тебе не кажется, что эта сине-белая верёвочка не из этого мира?

– Это как? – спросила она.

– Когда я смотрю на неё, создаётся впечатление, что она где-то очень далеко. Хотя на самом деле, от моих глаз до неё дюжина сантиметров. Прямо как ты. Особенная.

– Особенная? Что это вообще значит? – пробубнила она.

– Как-то раз я нашёл тряпочку для протирания стёкол очков. Ничем от остальных тряпочек она не отличалась, но я уверил себя, что она справляется с работой лучше всех. Так она и стала для меня ‘особенной’.

– Значит, я для тебя, словно эта тряпочка?

– Я себя ещё ни в чем не убеждал. Но вот, что думаю, твоя родинка на левой щеке и моя над губой как-то связаны.

Мы с ней немного странные. А когда я нашёл её, чья странность совместима с моей, мы объединились в совместную странность.

Я назвал это абсолютной любовью.

Я встретила его дождливым утром. Он сидел под красным зонтом и грыз вишню.

– Что делаешь?

– Проверяю при какой погоде вишня вкуснее всего, – ответил длинный парень, чьи острые ключицы проглядывались сквозь белую рубашку.

– И как успехи?

– Думаю, под ливнем она раскрыла свой истинный вкус.

– Для меня идеальное сочетание, когда достаёшь ягоду из морозилки и под горячую струю из крана её. Так, она снаружи тёплая, а внутри – холодная.

– Тебе одиноко?

Вопрос сбивает с толку.

– Нет. Я выиграла в лотерее.

– Я хочу попробовать вишню из твоего морозильника под горячей водой.

– А я хочу переспать с тобой.

Глупость, конечно, сказала. Но тогда и поняла, до чего же прост этот мир. К чему мы всё усложняем? Вот есть человек. Нравится? Забирай. Моя жизнь до него была биквадратным уравнением. Он стал новой переменной. Заменила сложный набор цифр, букв и степеней на переменную игрек и жизнь сразу обрела иной вид. Простая, но самая неоднозначная.

Тишину, царившую в библиотеке миг назад, разрезал телефонный звонок. Даже пылинки, сорвавшиеся со старых книг, остановились в бесконечности.

– До сих пор сидишь там? – её бойкий голос прозвенел в трубке.

– Да, – хмурясь, отвечает заваленный книгами студент.

– Сколько раз говорила, ненавижу эту складку меж бровей!

Чёрт, она безошибочно предугадывала мои действия. Нет, даже не предугадывала, читала насквозь.

– Голоден? – перебили меня.

– Хочу твоё рагу.

– Хехе, нет, в этот раз я тебя удивлю, – заявила она.

Тут я услышал чьи-то голоса. Стук дверей, шорох коробок. Она зажала телефонную трубку рукой и кому-то ответила.

– Неужели заказала еду из ресторана?

– Алло? Тут какой-то шум. Жду, в общем.

Уголки губ медленно подались наверх, и я почувствовал, как на щеках появились ямочки.

«Она у меня до простоты наивная», – думалось мне абсолютно счастливому.

А по душе тем временем ходило весёлым ветром самое прекрасное и душистое чувство на свете – «любовь». Оно пахло ребяческим трепетом и её овощным рагу.

Никогда не верил в романтику свеч. Мол, тут же атмосфера появляется, а если ещё и ароматические масла распылить, то вообще – счастье небесное.

Даже пробовал сотворить нечто подобное, но ничего не вышло, и плюнул я на всю эту чепуху. Тут же и гадал, что делаю не так? То ли огонь свеч резок, то ли у масел запах не тот, то ли люди не те.

Как ни странно, проблема была именно в них. И дело не ограничилось ароматической церемонией, без Неё все «деяния» теряли смысл.

– Хочу устроить лягушачий день! – закричала она мне в уши, разбудив за этим в 6 утра.

– Это как? – ответил я хриплым сонным голосом.

– А вот так!

Меня бесцеремонно закинули в ванну.

– А что, если так и уснём в воде? Утонем ведь.

– Замечательная смерть. Двое в холодной ванне.

Она зажгла свечи.

Тёплый свет разлился по кафелю.

Действительно, полумрак вдохновляет.

В этот миг видишь лишь её изящную шею, хрупкие плечи, длинные руки, безумно тонкие запястья.

Эта выпирающая на изгибе ладони косточка, эта изумрудная венка.

Пленила меня, коварная.

– Почему люди влюбляются в маленькую мелочь в человеке, будь то родинки, веснушки или форма ушей?

– Может в каждом человеке есть частичка волшебства? Например, твоя родинка над губой – абсолют нежности для меня.

– Знаешь, порой мне кажется, словно струи душа обнимают нежнее человеческих рук. Возможно ли это, влюбиться в воду? – она взглянула на меня своими глазами цвета оникса.

– Влюбись лучше в меня, – я притянул её к себе.

Брызги потушили свечи. Волны заполнили всю ванну. На её бедре проявлялось синее пятнышко.

Широко распахнув дверь, он ворвался на крышу.

– В день, когда они перестанут судорожно сравнивать всех и вся, я переобнимаю их со словами: «Полегчало, полегчало же?»

– А я думала, ты не любишь объятий, – отводя взгляд, ответила я.

– Исключение…

– …девушка, которую ты губишь своими глазами.

Он кивнул.

– Я не знаю, какое тепло исходит от ночных огней. Не знаю, какого это прыгнуть с обрывистой скалы в бушующие волны. Не знаю, какое тепло исходит от отцовских объятий. Не знаю, какого это уплетать бабушкины оладьи. Я не знаю, какого цвета счастье. Но я живу ради вечеров, когда твой взгляд кажется мне калейдоскопом.

– Я тоже многого не знаю, но одно – точно. Какого это, когда человек заменяет весь мир, а его родинка на левой щеке воплощает цвет моих чувств.

Браслеты на его руках пронеслись над моим ухом. Широкая грудь прислонилась к моей спине.

– Так-то лучше, – промурчал он под нос.

– Странный ты парень. Всё в тебе надо искать. Заботу, ревность, нежность, любовь.

Тебя нужно не понимать, а чувствовать. Но я люблю таких людей.

Их любовь полна тишины. Она не выкрикивает из-за каждого угла: “Вот, я! Страстная и пылкая!”. Нет, твоя любовь, она в утреннем чае, в шарфе, что ты всегда носишь для забывчивой меня. Она в пластырях для ран на тонких пальцах, она в объятиях, она в аромате нашего заката.

– И почему вся наша жизнь состоит из странных сравнений?

Его вопрос так и повис на невидимых нитях неясного будущего.

Сегодня чужие руки держат мои. Чужие губы прильнули к шее. Чужие глаза требуют ласки.

– Не ты. Не ты. Не ты, – твержу я.

Тело теряет контроль. Мысли разбиваются на тысячи осколков. Я теряю себя и падаю в бездну соблазна.

Хлопок. Окно с грохотом закрывается из-за сквозняка, проникшего через дверь.

Холодный взгляд моей любимой разрезает этот вихрь хаоса.

Ещё один хлопок.

Чёрная дверь закрывает за собой до боли родной силуэт.

Осознание.

За долю секунды я понял всё. Сколько боли и отвращения читалось в её глазах, как на мгновение я увидел растерянность, но с невероятной скоростью она сменилась твёрдой решительностью.

– Ну же, поцелуй меня! – чужой голос кажется до жути мерзким.

Я наконец отталкиваю повисшего на мне человека. Но мне не хватает сил выйти из комнаты. Я вышел вслед за ней лишь через несколько минут. И с радостью обнаружил, что она уже ушла. Я не хотел с ней встречаться. Я не знал, что могу сказать в своё оправдание. А нужно ли?

Я просто боялся снова столкнуться с этим жестоким взглядом, разбивающим иллюзию мира на миллионы осколков.

Проходят дни, недели и месяцы. И с каждым разом я всё больше понимаю, что с ней потерял и большую часть себя.

Не хватит и тысячи бесконечностей, чтобы собрать себя снова по кусочкам.

Снова проходят дни, недели, месяцы. Так же пусто. Те же неряшливые взоры, те же выдавленные улыбки, те же бесполезные вечера.

Невольно вспоминаешь о Ней. Хотя не покидает чувство, что вовсе и не переставал думать о тонкой шее, заливистом смехе, колких выражениях и притягательном взгляде её прекрасных глаз.

Слова, мысли, книги, музыка, дым. Всё о Ней.

Когда-то я услышал, что она любит крепкий холодный чай по утрам.

Я клал в зелёную кружку пакетик Гринфилда и заливал его горячей водой. Чай для неё. Самое меньшее, что я мог сделать. Тайная забота делала меня счастливым.

Но теперь это в прошлом. Сейчас я в компании однообразных дней, лиц, фраз.

И словно затерялся среди миллиардов атомов. Словно кто-то без остановки фальшивит.

Она была частотой моей жизни. Частота, с которой сердце бьётся во время проигрывания любимой песни. Такт в такт.

И почему все так восхваляют летние ночи?

Ничего особенного. Людная площадь, пустынный Арбат.

Неоновые вывески.

Тут и там шумят группки весёлых подростков. Парочка, рассекающая на роликах.

После дневной духоты, с сумерками на город опускается прохлада. Ночью город оживает. Больше вокруг не мелькают уставшие лица. Нет, повсюду лишь смех, музыка, спешащие на свидания девушки и ожидающие их юноши с цветами в коробочках.

Гул огромных ламп, что слышен из открытых окон ателье, заполнил всю улицу.

Зелёные лавочки.

Прилягу на одну.

Люблю эту дрожь в теле, то ли от холода, то ли от одиночества.

Он имел дурацкую привычку: каждое утро заваривал чай, но так и не выпив его, оставлял на краешке стола. К моему полуденному пробуждению жидкость в стакане приобретала едкий чёрный цвет. Я выбрасывала чайный пакетик, изрядно помутневший за время нахождения в воде. Выливала жидкость в раковину.

И что теперь?

Въевшийся в стенки розовой кружки коричневый пигмент былого чая – единственная вещь, оставленная им на память.

А ведь впервые, я хотела остановить кого-то на улице, кого-то хорошего с виду, и сказать: «Мне плохо».

Почему внутри так пусто?

Почему душа рыдает, но слёзы не текут из глаз?

Почему ты так далеко?

А я сегодня одна. Одна. Ужасное слово.

Я стою на балконе своей новой квартиры.

Я вспоминаю маленький балкончик нашей старой комнатки.

Знаете, сколько любви может таить в себе, казалось бы, обычный балкончик. Помнишь, сколько всего здесь было? Сколько мы пережили вместе? Да, ключевое слово ВМЕСТЕ.

В руках моих кристаллики. Помнишь, ты называл так эфедрин. Ты его ненавидел.

Я делаю это специально.

Помнишь, в душевных порывах я любила придумывать сумасшедшие глупости?  «Я хочу постричься. Очень коротко. Чтоб взъерошилась и пошла. Но, с другой стороны, я боюсь стричься. Потому что меня потянет на авантюры».

Так вот.  Я сделала, что хотела. И теперь с чистой совестью могу отдаться глупостям.

Ты ведь помнишь, что будет, если я выкурю такие?

Да, верно. Задохнусь. Чёртова аллергия.

Делаю тебе назло.

Тяжеловато, но не смертельно.

Глаза слезятся.

Почему ты так прекрасна, так манишь чертовка, загадочно? Впрочем, ты всегда была такой.

И в те дни, когда Он был здесь.

Когда объятия заставляли сердце трепетать. Ведь при объятиях мы оставляли отпечатки в душах друг друга.

А вот и другая часть вида. С другой стороны балкона горят огни города.

Чёртов город.

В детстве я мечтала увидеть его. Мечта сбылась. И?

Зачем ты показал мне другую жизнь?

С тобой она обрела смысл.

Как же тяжелы расставания.

Но ещё хуже – ожидание.

Снова вдох.

Я стою в твоей футболке и ещё пиджак твой накинула.

Холодно что-то.

Подумала я не о погоде.

Твой запах. Такой родной. Даже дым, что едко впитывался в ткань, его не перебил.

Чёртов запах.

Вау, стало тяжело дышать.

Так легко было одержать победу.

Так быстро.

Так же быстро пробежало и время.

Но я не жалею. Не смею жалеть.  Я просто не имею права.

А что, если сжать уголёк сгоревшей фотографии в кулак? Попробую.

Очень больно. Жжёт. Но я не разжимаю ладонь. Оказывается сердцу намного больнее.

Вот такое открытие.

Чёртовы люди. Кто-то пускает салют.

Хотя нет, счастья вам. Храните эти чувства очень долго.

Ты всегда говорил, что наша любовь и приятные воспоминания согреют в тяжёлые времена и придадут сил. Но ты был не прав.

Они придают сил только когда нас двое.

А в одиночестве они лишь убивают.

Раньше я часто говорила, что люблю одиночество и уединение.

Я не должна была путать одиночество и уединение. Одиночество – понятие психологическое, душевное; уединённость же – физическое. Первое – отупляет, второе, оказалось, успокаивает.

Внутри, словно стадо кроликов. Чего они разбушевались? Неужели это мой организм так реагирует на кристаллы?

Вспомнила твою улыбку.

Да, я слишком хорошо знаю тебя. Ты всегда отрицал, что похож на кролика. Но я знаю, что в моменты истинного счастья твоя улыбка и смех были особенными.

Стоп. Моя татуировка. Ты обещал нарисовать эскиз и сделать парные татуировки.

Где? Где эскиз?

3 тома невыполненных обещаний.

Последний вдох.

Я же вроде в наушниках, так почему слышу твой голос?

В глаза ударил яркий солнечный свет, куда умчалась ночь? Слабачка.

Нет, я не наркоманка.

Пока не настолько сошла с ума. Разве у сумасшествия есть ступени развития? Глупости.

Всё-таки – Сумасшедшая. С кучей диалогов в голове.

Из открытого окна послышался шум автомобилей, отдалённо напоминавший море: накатывающими и убывающими звуками.

Вспоминаю твои брови. Насупил их. Такой деловитый. Ты любил подмигивать ими.

Но сейчас ты хмур. Быть под защитой этого взгляда. Больше ничего не надо. Правда.

Сгораю изнутри.

Я так люблю это.

Чувствую, что сжимаешь мою ладонь в своей. Ты хочешь заверить меня.

Что я умираю не зря.

Я смеюсь, знаю, что мой конец близок.

Я знаю все твои родинки.

Я готова умереть за каждую.

Почему я слышу глубокие удары в твоей груди? Может ли быть что-то прекраснее этого? Не хочу знать.

Целую тебя уже в беспамятстве.

Я так скучала по тебе.

Ты опять меня спас.

Твоя тёплая рука скользит по моей ледяной спине.

А это больнее чем сжимать тлеющий уголь в ладони.

Твои поцелуи оставляют такие же ожоги.

Только не на теле.

Хлопок. Я просыпаюсь. Обнаруживаю настежь открытые окна. Горящий на кухне свет.

Я встаю с кровати и обнаруживаю, что вся она усеяна вишней.

Вишней, покрытой ледяной корочкой. Прямо из морозильника.

До боли родной хриплый голос говорит: «Ну что, под горячую воду из крана её?».