«Пермские этюды»

Алексей ИВАНОВ

ПЕРМСКИЕ ЭТЮДЫ

«…но прозреем от черной полоски земли»

Пермский период

У природы свой чет времени. Век для нее — это срок жизни звезды от газопылевого облака до взрыва сверхновой. Год для нее — это геологическая эпоха, за которую планета успевает изменить свой лик. Секунда — период полураспада, охватывающий по человеческим меркам историю цивилизации. Наш людской год ей — как ничтожный квант времени, вроде как нам — срок оборота электрона вокруг протона. Миллиарды лет существования нашей планетарной системы природа даже не задумывалась о человеке. И вдруг — Пермский период. Как удар колокола. Именно тогда появились кордаиты — предки наших хвойных деревьев. А на их стволах впервые отпечатались годовые кольца. Словно бы мысль о будущем человеке проснулась у природы в Пермский период, и она внесла людей — авансом и самой мелкой строчкой — на страницу своего космического календаря.

Пермский период был открыт английским геологом Родериком Импи Мурчисоном в 1841 году во время его путешествия по Уралу. Этот период, слои которого на всех геологических картах мира имеют светло-коричневую окраску, назван Мурчисоном в честь нашего города. Это единственное русское название геологического периода. Пермский период продолжался около 140 миллионов лет и закончился примерно 285 миллионов лет назад. По порядку он идет шестым после Кембрия, Ордовика, Силура, Девона и Каменноугольного периода. Пермью кончается первая геологическая эра — Палеозой. И за Пермью начинается глухой и беспросветный кошмар Мезозоя — чудовищный тупик эволюции, ошибка природы.

По крайней мере дважды в истории нашей планеты континенты, которые дрейфуют по ее поверхности, точно исполинские плоты, сходились вместе, образуя Пангею — единую землю. В середине Каменноугольного периода на юге планеты материки срослись в пра-материк Гондвану. А на том месте, где сейчас находится Урал, плескалось теплое, мелководное, полное жизни Пермское море. На дне его обильно росли кораллы, выстраивая целые острова — рифы. Порою эти рифы смыкались в длинные цепи, вроде современного Большого Барьерного рифа.

С начала Пермского периода неукротимая энергия планетарных недр начала медленно выпучивать Уральский хребет. Он вздымался с юго-востока на северо-запад, точно под земной корой рыл себе дорогу титанический крот. И на гребне хребта поднимались над Пермским морем обсыхающие рифы. Снизу хребет подпирали геотектонические бури, а сверху его яростно размывали морские волны. Урал стал, как клокочущий котел. Все земные сокровища — в первую очередь металлы и соли, растворенные в морской воде, взбаламученные штормами — постепенно оседали в застойных лагунах поднявшихся рифов. Когда же хребет полностью выдвинул из океана свои вершины — как шлемы витязей Пушкинского дядьки Черномора — последние потоки хлынули со склонов Урала на восток — в Сибирь, на запад — в Европу, на юг — в Казахстан и прикаспийские земли. Жар все возрастал, и Пермское море отступало отовсюду, оставляя на суше ил и размытую грязь, как накипь на дне кастрюли. Именно тогда, в конце Пермского периода, и образуются залежи калийных солей, железных и медных руд; именно тогда на медленном огне солнца мумифицируются и гниют, превращаясь в уголь и нефть, органические останки; именно тогда, перекрытые свежими горными породами, прессуются и каменеют рифы, становясь известняком.

А из уходящих парных вод Пермского моря выползали и оставались на берегу живые твари. Тогда почти все новообретенное земное пространство занимали кишащие жизнью болотные трясины. В дрожащем, знойном, душном мареве Пермского полдня торчали фантастические леса из гигантских хвощей, папоротников, плаунов. Эти леса еще не знали птичьих голосов. Вместо птиц здесь порхали огромные стрекозы да тучами дымились бесчисленные бабочки-поденки, которые за ночь, умирая, покрывали болота целыми сугрбами. И в черной жиже среди водорослей, комьев икры, разлагающихся трупов и корчащихся личинок, среди больших и изумительно красивых цветов-хищников, чавкая лапами, возились, плескались, мычали, квакали Пермские гады. Века плыли над зонтами папоротников, жара сушила болота, и амфибии, раскрыв пасти и вытаращив глаза, перерождались в звероящеров.

Звероящеры — вот подлинные хозяева Пермского периода. Звероящеры были логическим следствием эволюции для того времени: амфибии — звероящеры — звери — человек. Так оформилась мысль природы о человеке, и все шло к его появлению. Звероящеры были, конечно, примитивны, на уровне современных примитивнейших млекопитающих — ехидны и утконоса, которые еще несут яйца. Но ведь от ехидны до мамонта и оленя гораздо меньшее расстояние, чем от лягушки!.. Они были разными, Пермские звероящеры. И размером с котенка, и размером с танк, с полным набором зубов и с одними акульими клыками, голые и в шерсти. Властелином была четырехметровая иностранцевия — хищная, свирепая и тупая — но все-таки млекопитающая. А настоящие ящеры доросли тогда только до уровня черепахи, хотя и «черепаха» эта — перейазавр — была размером с бегемота.

Но вот в конце Пермского периода происходит катастрофа — звероящеры вымирают. Логика эволюции сбилась. И слепые силы природы понесли энергию жизни в тупиковое, затхлое русло, — в эпоху динозавров. Наступает Мезозой — эра пустоцветов. Оглядевшись и освоившись в Триасовом периоде, ящеры убедились, что теперь Земля принадлежит только им. И вот в Юрский период, как на дрожжах, растут, плодятся и жрут друг друга немыслимые чудовища. Бешеным галопом динозавры промчались через Юру и влетели в Мел. А там, в Меловом периоде, ткнувшись рылом в каждую лазейку природы, они всюду встретили стену. «Проход в будущее закрыт!» — огласила приговор эволюция. И в конце Мелового периода — в одночасье по меркам природы — динозавров сметает в небытие. Природа, словно бы испробовав все способы заменить человека динозаврами, разочаровалась и в приступе отчаянья с маху вышвырнула свое неудачное творение в утиль.

150 миллионов лет Мезозоя было потрачено зря. Гибель звероящеров в конце Перми — это ошибка. Природа признает ее и терпеливо начинает все заново. Что ж, у нее есть для этого время. У нее впереди — вечность. Но если бы тогда, в Пермском периоде, тот, кто властвует над нашей Землей, над нашей судьбой — природа? эволюция? господь бог? сверхцивилизация-экспериментатор? — не перепутал дороги, мы, люди, сейчас бы жили по всей Галактике.

Все видели фотографию: просторы водохранилища, а посреди него торчит полузатопленная колокольня. И белые теплоходы под безоблачным небом, и солнечные блики на волне… Колокольня посреди водохранилища — символ чего? Когда-то она была символом новой сонимающейся сквозь нынешнее время. А может быть, это символ души человеческой среди житейского моря? Писатель Юрий Коваль так и назвал: храм среди волн…

Здесь у нас, на Урале, люди, когда основывали города, в первую очередь строили не церкви, а заводы. Заводские трубы были первыми колокольнями уральских городков.

Пожва, маленькая речка, приток многоводной Камы. В ее названии что-то осеннее — желтые, пожухлые листья на темной, остывшей воде. Здесь, на речке Пожве, уральским дворянином Всеволжским был поставлен кораблестроительный завод, верфь.

Первый в мире пароход, называвшийся «Клермонт», прошел, шлепая плицами, по реке Гудзон в Нью-Йорке в 1807 году. Он был создан инженером Робертом Фультоном. Первый пароход в России был построен немцем Карлом Бердом в 1815 году в Санкт-Петербурге, и ходил он по Неве.

А первый русский пароход, без помощи иностранцев, построили в Пожве в 1816 году — год спустя после Берда. Построили на деньги, на страх и риск Всеволжского. И даже не один пароход, а сразу целых два. Пузатые, деревянные, коптящие небо, они поплыли от Пожвы вдоль глинистых берегов Камы до Казани на Волге. Дошли. А возвратиться не успели. Зима застала в пути. Они встали у Тихих Гор на мелководье на зимовку, и лютые крещенские морозы припаяли их к близкому дну реки. Когда началось буйное весеннее половодье, вздувшаяся вода залила пароходики и затопила.

Ликовала темная и дремучая Россия. Сгубил господь дьявольскую выдумку! «Чертовы расшивы» больше не испоганят дымом — небес и колесами — водную гладь. Толстым, сивобородым попам больше не надо, возглавляя воющую толпу, предавать пароходы анафеме и святить речную воду, очищая от скверны.

Но неугомонный дворянин Всеволжский грезил речными далями, покрытыми кораблями с паровой машиной. Между прочим, их тогда называли «водоходы» или «пироскафы», а «пароходами», как ни странно, назывались паровозы, впервые в России построенные отцом и сыном Черепановыми у нас же, на Урале, в Нижнем Тагиле у Демидовых. Прошло пять лет после той бурной весны. В Санкт-Петербурге немец Карл Берд потирает руки — так и надо этому выскочке Всеволжскому!

Но иностранцы в России — как двести лет назад, так и сейчас — народ продажный. И Всеволжский платит Карлу Берду за право строительства нового парохода три тысячи пудов листового железа — неслыханную по тем временам дань. Берд доволен: ему главное — личная выгода, а на Россию ему плевать. А в Пожве снова застучали топоры и молоты — на заводе Всеволжского строится третий пароход.

Его назвали по имени хозяина завода — «Всеволод». Значит, «владеющий всем» — всеми реками. Почти как креститель Руси князь Владимир — «владеющий миром». «Всеволод» вышел на камские просторы в 1821 году. С тех пор не находит себе покоя камская вода от пароходов, теплоходов, дизель-электроходов, бороздящих ее просторы.