«Это моя собака!»

Это моя собака!

Утром 11 марта 1926 года в доме Шеслеров состоялся неприятный разговор. Отец зачитал заголовок утренней газеты и констатировал, что налог на содержание домашних животных все-таки был повышен. Ни одна акция, ни один протест не помог предотвратить это, и над старенькой Данке, смешной помеси бигля и болонки, нависла угроза усыпления. Ее прокорм, налог на ее собачью душу, были непосильны Шеслерам. Старший сын, Генрих, уже давно вырос из своей одежды, а одежда отца висела на нем, как на пугало, поэтому матери приходилось раз в год пришивать к рукавам пиджаков и рубашек по лоскуту, чтобы они хотя бы закрывали запястье и не позорили сына. Курт, шестилетняя радость родителей, уже стоптал ботинки, когда-то принадлежавшие Генриху, потихоньку стал косолапить, загибая стопы вовнутрь, чтобы не натереть пальцы. Долг за дом рос, и лечение отцовской язвы у доктора Ройдта постоянно откладывалось: «Денег нет, денег нет».

– А помните, она переболела чумкой? – говорил отец тихим, сговорщеским голосом. – У нее один глаз слепой. Сколько ей лет? Ты помнишь?

– Тринадцать, – вздохнул Генрих. – Как время пролетело. А помните, как она за колбасу танцевала? Она очень хорошая, пап. Можно придумать что-то?

– А помните, как у Франца гнила пятка, он ее сметаной помазал, чтобы Данке ее зализала? – улыбнулась мама. – Кстати говоря, что теперь с этой пяткой, не знаете? Он так верил в целебное свойство собачьей слюны!

– Да, хорошая собака, – сказал отец и встал. – Хорошо пожила. У них как считают, год за семь же? Ох, сколько же ей, старушке, – он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил глухим нерадостным тоном, постоянно сжимая губы. – Мерзкий, мерзкий налог. Но давайте не будем медлить, пока Курт спит… я отведу. Скажете, что отвез Францу опять зализывать пятку. Ну, придумаете.

Это моя собака!

Утром 11 марта 1926 года в доме Шеслеров состоялся неприятный разговор. Отец зачитал заголовок утренней газеты и констатировал, что налог на содержание домашних животных все-таки был повышен. Ни одна акция, ни один протест не помог предотвратить это, и над старенькой Данке, смешной помеси бигля и болонки, нависла угроза усыпления. Ее прокорм, налог на ее собачью душу, были непосильны Шеслерам. Старший сын, Генрих, уже давно вырос из своей одежды, а одежда отца висела на нем, как на пугало, поэтому матери приходилось раз в год пришивать к рукавам пиджаков и рубашек по лоскуту, чтобы они хотя бы закрывали запястье и не позорили сына. Курт, шестилетняя радость родителей, уже стоптал ботинки, когда-то принадлежавшие Генриху, потихоньку стал косолапить, загибая стопы вовнутрь, чтобы не натереть пальцы. Долг за дом рос, и лечение отцовской язвы у доктора Ройдта постоянно откладывалось: «Денег нет, денег нет».

– А помните, она переболела чумкой? – говорил отец тихим, сговорщеским голосом. – У нее один глаз слепой. Сколько ей лет? Ты помнишь?

– Тринадцать, – вздохнул Генрих. – Как время пролетело. А помните, как она за колбасу танцевала? Она очень хорошая, пап. Можно придумать что-то?

– А помните, как у Франца гнила пятка, он ее сметаной помазал, чтобы Данке ее зализала? – улыбнулась мама. – Кстати говоря, что теперь с этой пяткой, не знаете? Он так верил в целебное свойство собачьей слюны!

– Да, хорошая собака, – сказал отец и встал. – Хорошо пожила. У них как считают, год за семь же? Ох, сколько же ей, старушке, – он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил глухим нерадостным тоном, постоянно сжимая губы. – Мерзкий, мерзкий налог. Но давайте не будем медлить, пока Курт спит… я отведу. Скажете, что отвез Францу опять зализывать пятку. Ну, придумаете.