«Договор»

ЛЕНЦ САММЕР

Сам я из гномов чичимека, или по-старому - уза. В нашем клане, чтобы жениться, гном должен подарить не­весте необычный подарок. Некоторые пред­почитают невероятной формы и размеров самородки, иные в совершенстве осваивают какое-либо ремесло. И то, и другое трудно и долго, но вполне достижимо. А я, выпускник горной академии, решил преподнести из­браннице новое месторождение.

Я мотался по пустыне с теодолитом, кир­кой, лопатой и мешком для образцов каждый свой выходной, возвращался под утро, нака­нуне смены, весь в пыли, колючках и с де­сятком килограммов пустой породы в мешке. Никто не верил в мой успех, соперники оби­вали порог дома моей невесты, она и сама уже потеряла в меня веру и поговаривала, что выберет другого. Но я всё дальше и даль­ше углублялся в пустыню, пока однажды утро не застало меня километрах в десяти от на­шего прииска.

Я впервые возвращался в хорошем на­строении: в мешке моём лежали кварц, пи­рит, турмалин и письменный теллур. Возмож­но, месторождение, которое я нашёл, было не самое богатое, но стараться там можно, это я чувствовал. Мне не терпелось вернуться до­мой и похвастаться.

Сначала я не сильно беспокоился. Поду­маешь, беспечно рассуждал я, это же Гуана­хуато, здесь полно людей и машин, и жизнь не останавливается даже днём. Жизнь бок о бок с людьми отучила нас, гномов, посто­янно держать ухо востро, мы забыли, что мы Народ Ночи. Так что я рискнул двинуть домой при солнечном свете. И едва не поплатился за своё легкомыслие жизнью.

Я срезал путь через заросли огромных, в человеческий рост, опунций. Окажись я в таком или в похожем кактусовом лесу без­лунной ночью, наверняка бы навыдумывал себе всякого: мол, давным-давно, ещё в доколумбовы времена, здесь могли проживать мои предки, или их ближайшие родичи. Од­нако в тот момент я на такие возвышенные темы не думал, меня уже начинала мучить жажда, и я остановился у ближайшего как­туса, чтобы сорвать один из фиолетово-крас­ных плодов, рвущихся из мясистых зелёных листьев, словно прыщи. На гномьем наречии они зовутся ночтли.

Людям эти ягоды размером с картофели­ну голыми руками срывать не рекомендуется: колючки проникают под кожу и неприятно зудят, а вот гномам с их дублёной мозоли­стой шкурой никакие колючки не страшны. Я схватил первый попавшийся плод и что есть сил крутанул против часовой стрел­ки - так они легче всего отделяются от листа. Но не тут-то было. Плод не оторвался, а опун­ция внезапно взвыла страшным голосом, вы­росла в два раза больше, чем была, и я понял, что едва не оторвал бородавку от задницы кактусового тролля.

В отличие от обычного тролля, который боится солнца и каменеет от его лучей, как­тусовый тролль активен только днём. Весь зе­лёный, мясистый и в колючках, он слоняется по пустыне вдали от оживлённых трасс, но с голодухи может подобраться и к человече­скому жилью. В лунную ночь или пасмурным днём кактусовый тролль медлителен и охо­тится только из засады, а в новолуние и вовсе превращается в термитник, но, стоит первым лучам солнца коснуться окаменелой шкуры, кактусовый тролль оживает и вновь стано­вится быстрым и смертоносным.

По счастью, эти сильные и злобные твари подслеповаты, не слишком умны и крайне редко оставляют потомство. Жрут они всё, что дышит, причём полностью - с костями, потро­хами, штанами, ботинками и инструментом. Если что в тролля попадёт, то не выйдет из него, они даже не гадят никогда. Но даже у таких неразборчивых в еде троглодитов есть излю­бленные блюда. Это мы, кактусовые гномы.

Зная повадки наших врагов, мы превос­ходно маскируемся и испокон веков пред­почитаем работать ночью. Можно, конечно, построить пару-тройку нефтеперерабатыва­ющих заводов и отпугивать чудовищ бен­зиновым выхлопом, но гномы, как и тролли, тоже не любят углеводороды. Потому боль­шинство из нас продолжает по старинке до­бывать драгоценные металлы и самоцветы.

До сих пор я о троллях только слышал и видел лишь на картинках, довольно прибли­зительных, стоит признать. Так уж случилось, что никто так и не умудрился сфотографиро­вать чудовище, а все картинки рисовались людьми на основе сбивчивых рассказов вы­живших гномов. Людям, конечно, смешно, что весь наш народ свято чтит табу на рисование всего плохого, но что поделаешь, если леген­да гласит, будто тролль появился из кактуса не сам по себе, а потому что гном-художник, переев забродивших ночтли, пририсовал кактусу глаза и огромную зубастую пасть, а изображение возьми да оживи. Мы не ри­суем также гремучих гремлинов, огненных змеев и гарпий, хотя последние - это выдум­ки Старого Света, и никто из кактусовых гно­мов в них толком не верит.

Я тоже не особенно хотел разглядывать тролля. Бросив мешок с образцами и инстру­мент, я метнулся в ближайшие заросли какту­сов, всей душой надеясь, что это не напарник моего случайного знакомца. Говорили, будто тролли ходят парами и будто это не просто товарищи по охоте, а муж да жена. По сча­стью, я угодил точнёхонько в центр молодой, едва начавшей плодоносить опунции, где мгновенно притворился одним из её листов.

Способность перевоплощаться развилась у гномов давно. Не хочешь быть съеденным - притворись. И хотя нападений троллей не было уже давным-давно, способность пере­воплощаться стала такой же культурной тра­дицией, как и запрет рисовать чудовищ. Игра в прятки - это традиционно гномья игра.

Итак, у меня появилось некоторое время успокоиться, придумать, что делать дальше и как следует разглядеть тролля. Он тоже пришёл в себя и теперь тщательно обнюхи­вал тропинку вокруг себя. В общем, описать его действительно довольно сложно. Пред­ставьте высоченную старую опунцию, кото­рая умеет ходить. Скопление листьев ввер­ху - это голова. Зубастая пасть в середине морды раскрывается, словно цветок, но это такой цветок, что туда человеческая голова влезет полностью, а уж гном и подавно. Глаза тоже похожи на плоды опунции, а вот носа как такового у тролля не было: он и слушал, и принюхивался ушами. Туловище желтова­тое, в складках и заметно ссохшееся, и лапы не растопырены, как принято думать среди гномов, а просто висят, как плети, вдоль тела. Я сразу понял, что тварь давно голодает, по­тому и забрела так близко к прииску, где велика возможность наткнуться не только на гномов, но и на людей (федеральная трас­са всего в миле к северу). Я почти начал жа­леть его, как вдруг он заговорил.

- Гном, где ты? Я чувствую, как вкусно пах­нут твои подмышки. Отзовись, гном, я тебе скажу, где лежит золото.

Этот голос, высокий, скрипучий, одновре­менно похожий на визг тормозной колодки по колесу вагонетки и затачиваемой напиль­ником лопаты, я не забуду до конца своих дней. Но больше всего меня в тот момент поразило, что чудовище обратилось ко мне на эза’р, родном языке гномов уза. Признать­ся, я и сам не очень-то говорил на родном диалекте, больше на испанском и англий­ском, но понял абсолютно всё.

- Что за. - вырвалось из меня, и тролль сразу обернулся на звук моего голоса.

- Маленький гном, я тебя слышу. Пойдём со мной, я покажу тебе золото.

Проклиная свою болтливость, я аккуратно отлип от кактуса и медленно переполз на со­седнее растение. В прятках мне до сих пор нет равных, а тогда я и вовсе был чемпионом Мексики, и потому тролль не заметил моего манёвра. Однако он опасно приблизился, и мне пришлось ползти дальше, почти не дыша. Остановился я только тогда, когда оказался за спиной тролля. А тот уже тщательно обню­хивал опунцию, где я только что прятался, и громко шептал:

- Ну где же ты, трусишка. Там много золо­та, я не вру.

Тролли, как и гномы, врать не умеют. Но всей правды без желания и без причи­ны тоже не выкладывают. Тролль мог иметь в виду всего лишь обручальное кольцо, оставшееся от съеденного им сто лет назад крестьянина. Чтобы узнать, о каком золоте тролль говорил, нужно было задавать пра­вильные вопросы. А к чему приводят раз­говоры с троллем, я только что увидел: для голодного и ослабшего он оказался слиш­ком быстрым, и нюх у него с голодухи только обострился. Поэтому я решил отползти как можно дальше, и только когда перестал раз­личать чудовище, громко сказал:

- Я на прииске живу, меня побрякушками не удивишь! - и тут же отбежал подальше.

Не успел я слиться со стволом дерева джошуа, как тролль, проломившись сквозь заросли опунции, как кирка сквозь песок, начал обнюхивать то место, где я только что стоял.

- Маленький хитрец, - бормотал он, шаря вокруг загребущими лапами. - Я знаю, чего ты хочешь. Ты думаешь, я разболтаю тебе, где именно лежит золото. Что ж, я расскажу. Но за это хочу узнать, каков ты на вкус, мел­кий мошенник!

С этими словами он прыгнул и призем­лился прямо возле меня. Я мог вытянуть руку и коснуться его ноги, если бы в тот миг во­обще сумел пошевелиться. И тролль бы точно меня сожрал, если бы не гремучая змея. Она издалека услышала топот чудовища и уполз­ла, от греха подальше, в свою нору под де­ревом, на котором я спрятался. Когда тролль приземлился рядом с норой, змея с перепу­гу подумала, что охотятся на неё, и нанесла упреждающий удар. Яд гремучих змей опа­сен для человека, смертелен для гнома, а для тролля всего лишь болезнен, но тех мгнове­ний, что взбешённое укусом чудовище по­жирало змею, мне хватило, чтобы убежать на приличное - по гномьим меркам - рас­стояние. Скрывшись в кактусах, я прислу­шался. Тролль всё ещё бушевал, кляня змею (и меня до кучи). Я слышал, как он крушил де­рево джошуа, на котором я прятался, но обо­рачиваться не хотелось, нужно было убежать как можно дальше.