«Фамильный шрам»

Фамильный шрам (fb2) - Фамильный шрам 727K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Александр Георгиевич Асмолов

Александр Асмолов Фамильный шрам

В коротком русском слове «честь»

Немало тайн. Тому бог весть.

Глава I

В то утро сонный Петербург Чуть свет туман окутал странный. Пришелец был надменно хмур, И не казался гостем званным. Клубился долго над Невой, Где ангел, словно часовой, Парит над площадью великой С крестом простым и царским ликом.[1] В обход, по Мойке и Фонтанке, Он спрятал Невский, как дитя, Аничков мост укрыл шутя,[2] И, словно в тихом полустанке, Туман на Графском пошалил,[3] Балконы спрятав до перил. Кирпичный дом в бойницах узких, С атлантами взамен колонн,[4] Оставшись от баронов прусских С екатерининских времен, Стоял углом и, как форштевнем,[5] В туман врезался, и по гребням Среди соседей, словно скал, На Невский путь прямой искал. Под крышей эркер полукругом,[6] А по периметру – балкон В полшага, словно Рубикон,[7] Для тех, кто не дружил с испугом. Деянье сердца и ума, Как люди, видятся лома. С востока занялось светило, С ленцою все позолотив, Как будто ночь оно кутило, Истратив весь златой актив. Над Смольным, созданным Кваренги, Где двери, словно две шеренги, По коридорам вдоль стоят Почти столетье без девчат,[8] Российский флаг плескал игриво, Надменно глядя свысока, Не то, чтобы на чужака, А где-то чуточку ревниво, На стяг, что дал Руси Андрей, Апостол первый средь людей.[9] Над «прусским» домом, где бойницы Вдоль крепких стен из кирпича Глядят на лик былой столицы, Забывшей имя Ильича,[10] Андреев крест играл на воле, Не в пику тем, кто на престоле. Здесь о себе напоминал Снимавший флигель адмирал.[11] Давно закончил он сраженья И свой поход на Амстердам,[12] Когда фрегатом правил сам, Оставил лишь в воображеньи. Как часто мы на склоне лет Храним романтике обет. Сергеич в ранге адмирала Имел и кортик, и брегет, И взгляд большого либерала, По форме был всегда одет. Был одинок и педантичен, В общеньи аристократичен, В блокаду потеряв семью, Жил, словно был еще в строю. С одним застенчивым парнишкой, Игравшим редко во дворе, Дружил на зависть детворе И называл его сынишкой. Не зря пословица гласит: «Что стар, что млад». Тут без обид. Алешка рос гардемарином,[13] И верил, что его отец Погиб, что свойственно мужчинам, В походе дальнем, как боец. Рассказы матери о нем, Любившем поиграть с огнем, И фотографии в альбоме, Бинокль, хранящийся в их доме, Модели старых каравелл, Да книжный шкаф морских романов О героизме капитанов И тех, кто струсить не посмел, Все помогало пацану Любить и море, и страну Как часто виделось Алешке Во сне, как будто наяву, Что он в бою не понарошку, В отваге не уступит льву. Он, юнга, шкипер и пират, Всем приключениям был рад, Но, кем бы ни был, вечно сходство С отцом у парня – благородство. Он тайно верил в предсказанье, Которое однажды маг Во сне открыл ему, что знак Предвосхитит его желанье. Бывает, тайну мы храним, Живя пристрастием одним. Вот только хитрый маг смолчал, Что будет этим тайным знаком. Коснется кто-нибудь плеча, Откроется ли Зодиаком.[14] Для многих эркер на углу, Сыскавший зависть и хвалу, У дома в Графском переулке, Был перстнем в сказочной шкатулке. А для Алешки он был храмом, Где суждено когда-нибудь Увидеть сквозь сомнений муть Лицо отцовское со шрамом. Ведь, если верить с детства в сон, То обернется явью он. И предсказанье ночью темной О встрече с призраком отца Зажгло в душе неугомонной Огонь надежды у мальца. Вот только время не спешило, А у него, как будто шило, Но часто, подбежав к окну, Он видел улицу одну. Октябрь сменился снегом пышным, Весной на реках таял лед. Как будто знал все наперед, Что вновь июнь придет неслышно. «Пуд с кепкой» быстро подрастал, Шутила мать – «мой капитал».

* * *

Глава II

В то утро медлил Питер сонный, Не торопясь, сводил мосты И примерял костюм фасонный, Стесняясь дряхлой полноты.[15] Над Медным всадником Фальконе,[16] Оставшемуся в лексиконе, Отдавши дань Батурину,[17] Развеял смело пелену. Из клочьев белого тумана «Исакию» слепил парик,[18] Который к куполу приник, Кудряшки свесив, как сутану. Всяк прикрывает наготу, В пирах растратив красоту. В окошко эркера под крышей, Где сладко спал гардемарин, Скользнул к подушке лучик рыжий, Приплюснутый, как мандарин. Ресницы тронул деликатно, Щеки коснулся и обратно. В июне солнцу невдомек, Что кто-то поздно ночью лег Из-за того, что «Пилигрим», Ведомый капитаном Диком,[19] Блуждал в тумане многоликом, Но был со злом непримирим. Как сладко знать в пятнадцать лет, Что выше чести счастья нет. Алешка потянулся сладко И сонно приоткрыл глаза. Луч, словно яркая заплатка, По пледу медленно сползал. Указкой чиркнул половицу, Понятно и не ясновидцу: Блеснул на ручке у двери — Балкон, мол, быстро отвори. Пацан забыл про сладкий сон. Влекомый тайным предсказаньем, Заветной встречи обещаньем, Прокрался тихо на балкон. А тот, как мостик капитана, Плывет над волнами тумана. Бушует странный океан, Касаясь ног босых прохладой. То в центре вздыбится Титан, То обратится вмиг армадой.[20] Вот остров среди волн возник, А в гавани пиратский бриг.[21] «Веселый Роджер» на ветру[22] Затеял с чайками игру. Там вынырнул огромный кит, Хвостом разбивши в щепы ботик.[23] За ним вздымается под клотик[24] Белесый вал. Бушприт трещит.[25] И в ярких солнечных лучах Нет недостатка в мелочах. Но вдруг среди туманной пены, Как вечный странник Одиссей, Влекомый песнями сирены,[26] Пацан услышал – «Алексей!» Знакомый голос так встревожен, Как сабля острая из ножен, Звенит с укором строгих нот — Где этот юный сумасброд? Неровной старческой походкой Прошаркал кто-то за спиной. С угрозой, явно напускной, Да и надеждою нечеткой Позвал парнишку еще раз, Как будто выполнил приказ. «Ах, ваша светлость, что за шутки! Не время в прятки нам играть». И, не впадая в предрассудки, Вошедший глянул под кровать. Там не найдя гардемарина, Слуга заметил, что перина Давно покинута юнцом — Его любимым сорванцом. Улыбку спрятав за усами, Старик скосился на балкон, Где тюль от ветра бил поклон, То надувался парусами. Кто юн душой на склоне лет, Бывает счастлив без монет. «Алешенька, ну, право слово!» — Старик прошаркал на балкон. — «Ты простудиться хочешь снова? Ведь есть шинелька без погон. И босиком… Что за напасти! Век будешь числиться в балласте».[27] Глядит растерянно парнишка, Ведь он и впрямь в одних трусишках. Продрог, но это не беда, А вот Сергеич здесь откуда? Далась ему моя простуда? Бывал у нас он иногда. Но, чтоб без спроса и так рано… Воистину все это странно. «А мама?» – начал было он, Стараясь скрыть свое смущенье. — «Конечно спит! И вам, барон Пора в кровать. Без возраженья!» Старик легонько подтолкнул Мальца, пошедшего в загул, Пониже талии худой, Да так, что тот летел стрелой. С разбега плюхнулся в кровать, Плед натянув до подбородка, Лежал, поглядывая кротко, Не помышляя вновь вставать. Любой поймет и старика, Была бы твердою рука. Сергеич только тронул ус, Слегка парик седой поправил. Не то что гувернер-француз, Он вежлив был, но своенравен. «Ты, ваша светлость, не серчай. Но так вот жить: шаляй-валяй, Избави бог, – присягой связан[28] И соблюдать Устав обязан! Кто на Дворцовой повторял: «Служу Отечеству и флоту!» Что взял ты нынче за охоту Уподобляться писарям. Бумагу пачкать по ночам, И рифмовать лучам-очам…» «Но я…» – гардемарин притих, Пытаясь совладать с собою. Прислушался – какой-то стих Главенствовал над всей судьбою. Слова летали друг за другом, Как бабочки над майским лугом. Сливаясь в пестрый полукруг, Чаруя звуком нежный слух. Какое было наслажденье Описывать глубокий взгляд, Что жег который день подряд И поражал воображенье. В пятнадцать мы пылаем жарко, А в тридцать пять эмоций жалко. «Я знаю эту кутерьму…» — Сергеич с горечью добавил, — «Поймешь не сразу, что к чему, Игра жестокая, без правил». Он замолчал, припоминая, Как был влюблен в начале мая, Как осенью ушел в поход И верил, что зазноба ждет. Весной в Кронштадте их линкор[29][30] Пришвартовался на рассвете, И он в «парадке», при букете,[31] Вбежал в знакомый сердцу двор… Порою души моряков Сдают за кучку медяков. «Так что бросай свои амуры, Служи Отечеству, сынок. Забудь стихи и партитуры, Все будет, когда выйдет срок. Будь верен Родине и чести, Не поддавайся сладкой лести. Морское братство не пустяк, И флот не сборище бродяг». Глаза Сергеича блеснули, И на затылок сполз парик, К нему он так и не привык, Шутил: «Я в энтом, как в кастрюле». Моряк на берег списан был,[32] И прикрывал у «кэпа» тыл.[33]

* * *

Глава III

Сергеич нянчился с Алешкой, Как только тот пошел под стол. Хоть не знакомил парня с «кошкой»,[34] Но с дозволения порол. Любил мальчишку, словно сына, Не брал за службу и алтына.[35] Учил владеть любым клинком — Стилетом, финкою, штыком, Вязать узлы и штопать парус, Знать назубок боезапас, Использовать морской компас, Карабкаться на верхний ярус.[36] Как «Отче наш» знать такелаж,[37][38] До блеска шлифовать палаш.[39] Но нежный возраст паренька Конфликтовал с морским уставом. В душе неясная тоска Звала бродить к густым дубравам, Где, спешившись, гардемарин Грустил без видимых причин И морду жеребца гнедого Лобзал, не проронив ни слова. Потом галопом гнал коня,[40] Чтобы успеть на построенье, И слышал строй сердцебиенья, Барона юного браня. Курсант краснел, как маков цвет, Смешны грехи в пятнадцать лет. «Подъем! И быстро на зарядку! — Сергеич рыкнул грозным львом. — Вспахать спортзал ползком, как грядку, Потом по вантам кувырком,[41] Работать с манекеном хук,[42] Вприсядку каждый третий круг. Спущусь, немного пофехтуем, А после кнехту отрихтуем».[43] Алешка испарился вмиг. Старик парик седой поправил, Пусть это было против правил, Он перед возрастом не сник. Хоть шаркал старчески ногами, Но мастерски владел клинками. Когда на завтрак в зал просторный Слуга Алешку подтолкнул, Он, этикет забыв придворный, Присел на первый с краю стул. Две девочки в роскошных платьях, На шейках – золотых распятьях, Хихикнули в конце стола, Мальчишку оторопь взяла. Чужие люди и посуда, Чужая мебель, а паркет, Лежавший здесь две сотни лет, Сияет гранью изумруда. Дом коммуналок тесноту Сменил на блеск и красоту. «Ну, что же ты, сынок, не весел? — Спросила дама в парике. — У нас вполне хватает кресел, Иль будешь дуться вдалеке? Не подобает дворянину Держать обиду на кузину. Хоть соглашусь, в том чести нет — Читать при всех чужой сонет. Иди, обнимемся скорее, В душе обиду не держи, Будь выше подлости и лжи, Прости ее и стань мудрее». Курсант, что свойственно парням, Вмиг покраснел, но мать обнял. За чаем долго все молчали, Пока внизу на мостовой Зацокал конь, и прочь печали — В дверях с пакетом вестовой. «Я доложить вам буду рад, Уже швартуется фрегат! Извольте получить депешу И не сочтите за невежу». Читает женщина письмо, Дрожит бумага с вензелями. Молилась ночь под образами, И вот оно пришло само. «Сегодня, дети, ваш отец Домой вернется наконец!» Девчонки кинулись в объятья Счастливой матери своей. «Уж лучше б это были братья, — Подумал он, став чуть храбрей. — Наверно, что-то спутал маг, А, может, мне иной был знак, И новый галс по воле рока[44] Судьба взяла еще до срока?» Пацан растерянно смотрел На женщину с веселым взглядом, И быть хотелось с нею рядом, Как страннику морских новелл. Дороже верности и чести Нет ничего, хоть мир изъезди. Часы с веселым перезвоном Сыграли четко старый вальс. Пастушка в платьице червонном[45] Возникла, за стеклом кружась. Двенадцать раз наполнил залу, Что подобает ритуалу, Солидным голосом Modis,[46] Как будто выступал на бис. И с «Петропаловки» мортира,[47] Исполнив царственный указ Отметить полдень всякий раз, Гремит по воле канонира. Столица, как и вся страна, Своим традициям верна. «Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой!» Объятья, слезы заблестели. Девчонки шустрой мелюзгой Снуют вокруг морской шинели. «Лексей Лексеич! Адмирал!» — Старик восторженно шептал. Уж в залу высыпала челядь Известие сие проверить. Лишь паренек, потупив взор, Открыто посмотреть боится, А вдруг у них не схожи лица? Ведь это будет приговор. Но шрам, как будто от кинжала, Был на щеке у адмирала.

* * *

Глава IV

«Наслышан о твоих успехах, — С усмешкой молвил адмирал. — Год не прошел как я уехал, А ты уж пишешь мадригал».[48] Алешка покраснел безмерно, Клянет себя, что вышло скверно. Но разрешил все жест отца, Он с нежностью обнял юнца. «Не в том беда, что ты доверил Бумаге пламенный секрет, А в том, что плакался в жилет, Когда заржал какой-то мерин. Честь не перчатка, чтоб марать, Сражайся, хоть один – на рать». Такой короткий разговор, Без лишних слов и причитаний, Но просиял у парня взор, И след исчез пустых терзаний. «А ты участвовал в дуэли?» Отец кивнул. «Что, в самом деле?» — «Но это тайна не моя, Ведь в ней замешаны князья». — «Ну, расскажи же, право слово. Клянусь хранить ее секрет». — «Не торопись давать обет, Ведь это не «отдать швартовый»». Но пыл у парня не угас, Отец решился на рассказ. «Князь Оболенский был влюблен В танцовщицу из «Мариинки»,[49] С портретом маленький кулон Ей подарил на вечеринке. Завистница в день карнавала У девушки кулон украла В надежде на большой скандал, Чтоб Оболенский пострадал. Ту вещь отдала лейтенанту, Известному в своих кругах По кличке «Жоржик-вертопрах»,[50] Картежнику и дуэлянту. Тот проигрался и на кон Поставил краденый кулон». «Ему досталось поделом?» — Алешка сжал свои ладони. «Я вистовал за тем столом[51] И распознал портрет в кулоне…» Тихонько щелкнул портсигар, Как друг, что думать помогал, И струйка призрачного дыма, Не торопясь, скользила мимо. «Ты вызвал Жоржа на дуэль?» Алешкины глаза горели, Он был взволнован, на пределе, Как будто в нем буянил хмель. Героями чужих баталий Мы мним себя из-за регалий. «Дуэли были под запретом, – [52] Вздохнул протяжно адмирал. — Жорж в поединках был эстетом, И только шпагу обнажал».[53] «Но ты же вызвал подлеца?» Алешка глянул на отца. «Наутро мы дрались на пляже, Подальше от дворцовой стражи. Я дважды ранен, он убит, А след клинка ношу поныне, Послание моей гордыне — В то утро не был я побрит. Не миновать бы трибунала, Да, княжье слово оправдало». «Так вот откуда этот шрам!» Мальчишка в восхищеньи замер. «Ведь это гордость, а не срам, Отметка за крутой экзамен». Остывший пепел горкой серой, Как будто времени был мерой, Им намекал, что, мол, пора, Все остальное мишура. «Хочу, чтоб ты запомнил крепко, — Сказал спокойно адмирал, — Молчать ты слово нынче дал О тайне царственного предка. И не смотри, что ты безус, Прибавит годы этот груз». «Отец, я слово дворянина…» — Юнец запнулся в тот же миг, Поняв, что в роль чужого сына Он так негаданно проник. Чужая честь, чужая тайна, Хоть и открытая случайно, Невольно сердце обожгло, Как будто он затеял зло. «Ну, полно! Что ты в самом деле? Меж нами клятвы ни к чему, И верность слову своему Ты твердо сохранял доселе». В коротком русском слове «честь» Глубокий смысл. Тому бог весть. «И помни, милый, не случайно Ты носишь имя Алексей.[54] Сокрыта в нем простая тайна — Защита, смысл жизни всей. Чтоб дом наш не постигли беды, Сражались прадеды и деды, И каждый звался Алексей, Защитник, а не фарисей.[55] Тебе начертано судьбою Таким же воином скоро стать, Не поворачивая вспять, Всегда вперед, готовым к бою. Узнав свое предназначенье, Не распыляйся на влеченье». Они сидели в кабинете, В объятьях гулкой тишины, И тень от кресла на паркете Уткнулась в плинтус у стены. В раздумьях черное пятно Застыло, словно мудрено Ему на белое взобраться, Хотя они по сути братья. Две стороны одной медали. Счастливцам – радость, павшим – зло. Но одному вот повезло, И все его добром назвали. Лишь на востоке грани мнимы, Там инь и янь неразделимы.[56]

* * *

Глава V

В огнях купался Питер томный, Вознесший роскошь до небес, Как перстень на руке нескромный У мужика, что валит лес. В надменном свете царских окон, Где бриллиант, вплетенный в локон, Сверкал мазурке легкой в такт Среди мундиров, шпор и шпаг, Дворцовой площади равнина Фасадом Зимнего дворца, Горящего в ночи венца, Окаймлена наполовину. Померкли Рим, Париж, Берлин, Один остался господин. Шумит дворцовое веселье, Дает императрица бал. Браслеты, кольца, ожерелья Горят в огнях среди зеркал. Шуршат роскошные наряды, А следом пламенные взгляды. Всяк, двинувшись вперед шажком, Следит, глаза скосив тайком. И только бравые гусары,[57] В улыбках души обнажив, На зависть тех, кто уж плешив, Вальсируют, забыв сигары.[58] Судьба балует смельчаков, Лишая толстых кошельков. Невесты пышными рядами Вздыхают молча у колонн. Поручик томно шепчет даме О том, как страстно он влюблен. Судачат кумушки о браке Мужчины стройном в черном фраке, Что взял в приданное завод И нынче славно заживет. А девушки хранят молчанье, Чтоб не нарушить этикет, В руках лишь веер и букет,[59] В блокноте – танцев расписанье. Где имена стоят рядком, И кто-то вычеркнут тайком.[60] С четой родителей Алешка Впервые тоже зван на бал.[61] В большой карете, не на дрожках,[62] К дворцу степенно подъезжал. У входа суетятся слуги, От факелов светло в округе. Играет пламень на штыках И у гвардейцев на щеках. Шум голосов, как гул сраженья, По коридорам нарастал, Когда же дверь открыли в зал, Он не сдержал вздох удивленья. Да, все когда-то в первый раз Дается каждому из нас. Кружатся пары в вальсе венском, И всем слышна издалека В убогом крае деревенском Австрийца нотная строка.[63] Блистают дамы совершенством, Невесты – будущим блаженством. Теснит мундир нахрапом фрак, Как боцман в кубрике салаг.[64] Едва касаясь эполета В перчатке узкая рука Так невесома и хрупка, Что из бойца творит поэта. Взгляд озорной прекрасных глаз Мужчин пленяет всякий раз. В честь возвращенья из похода Отряда русских кораблей Семейный бал. Вот нынче мода — Звать в гости взрослых и детей. Освоившись, они мелькали Везде, а в танцевальном зале Кружились в парах, строже став, Как то предписывал устав. У юношей на бледных лицах Надменность спрятала азарт. Уже родился Бонапарт, Мечтавший славою упиться. И дух великих перемен Витал среди дворцовых стен. Но близость ангельского лика И томный взгляд из-под ресниц, Как вспышка солнечного блика, Стирали множество границ. Рука на талии немела, Касаясь девственного тела, И выдавал сердечный ритм, Что он ее боготворит. Казалось, спали музыканты, Иль вписан в ноты лишний такт. Сбивался с шага, как простак, Запутавшись в простом анданте.[65] Но танцевальный этикет[66] Всех выручал, подав совет. Средь прочих пар закончив танец, Алешка сдержанно кивнул. Пылал предательский румянец От носа до широких скул. Он ей открылся в центре зала, Чтоб по дороге все сказала — Взаимно чувство или нет, Но девушка молчит в ответ. В его глазах блестит обида, И кажется, что шум вокруг — Насмешки всех ее подруг, Готовящих ему корриду. От улюлюканья толпы И бык взметнется на дыбы. Рука в перчатке белоснежной Туманом на его руке Лежит в прохладе безмятежной, Уснув от ветра вдалеке. Так невесома и беспечна, В изящных формах безупречна, Для поцелуя создана, Одарит ласкою сполна. И с каждым шагом до колонны, Где ждет партнершу ее мать, Он начинает вновь мечтать, Что встречен будет благосклонно. И чувства вспыхнут в резонанс, И новый вальс подарит шанс. Но нынче в танцевальной книжке[67] Уж записей свободных нет. Судьба противится парнишке Сегодня получить ответ. Померкли свечи в пышном зале, И музыка слышна едва ли. Он одинок среди толпы, И все мечты его глупы. Пылают щеки от позора, Отвергнут на глазах у всех, Казалось, близок был успех, Но все утеряно так скоро. Кто мог из нас в пятнадцать лет Прожить с позором, шедшим вслед. Пусть так, и он теперь в раздоре С той, что мерещилась во снах. Искать ли виноватых в ссоре, Когда весь мир повержен в прах. Скорее прочь из душной залы, И в клочья эти мадригалы. Но рядом голос: «Алексей, Что, брат, фиаско жизни всей?» Дыханье враз перехватило, Заледенело все внутри, И будто разом звонари Ударили, что было силы. Узнавший пламенный секрет Над нами властен много лет. Глаза сверкнули, как кинжалы, И заиграли желваки. Ухмылкою воображалы. Сражен Алешка по-мужски. «Изволите смеяться, сударь?» — «Ой, страшно. Шел бы ты отсюда!» И подпевал нестройный хор На издевательства был скор. «Вы оскорбили дворянина!» — Рука рванулась, но эфес Был дома, волею небес Пыл охладив гардемарина. Враги. К чему здесь канитель. Был брошен вызов на дуэль. Нашлись обоим секунданты, Оружьем выбраны клинки. Сошлись в подробностях педанты Наутро биться у реки. Круг посвященных клятвой связан О том, что встретятся под вязом[68] Бретеры в утренний туман[69] И не придет тот, кто не зван. Обоих душит жажда мести, И не страшит большой скандал, А выжившего – трибунал. Что жизнь? Ведь речь идет о чести! Никто не спросит, сколько лет, Коль шпагу взял иль пистолет.

* * *

Глава VI

Остаток ночи сонный Питер Глаз не сомкнул, как часовой. Он ждал, когда с небес Юпитер Уйдет с рассветом на покой. Оставив утренней Венере[70] В ее излюбленной манере Явиться в ореоле чар, То вдруг – Инанной, то – Иштар.[71] Блистать на грани дня и ночи, Даря неспящим миг любви В объятьях верных визави, Что вздоха жаркого короче. Мы все романтики, когда Сияет в сумерках звезда. Алешка думал о дуэли, Всю ночь сомненьями томим. Казалось, пальцы онемели, Чтоб не писать о том своим. Перо упорно не хотело Излить в строке легко и смело То, что теснило нынче грудь, Или хотя бы спора суть, Возникшего, как смерч на поле, Когда июльский небосвод Не предвещал грозы приход, И птахи щебетали вволю. А небо пахло облаками, Маня в зенит дневными снами. Ужели, в тайной книге смертных Его короткая строка Среди таких же неприметных Не тянется до сорока?[72] Ужель, предписано судьбою Иль тем, кто властен над толпою, Строку сегодня оборвать, Листать не книгу, а тетрадь? Подобных мыслей рой незримый Витал над юношей всю ночь, Помог усталость превозмочь И страх изгнать неукротимый. Пусть сталь холодная клинка Согреет нынче смельчака. Писать, и вправду, расхотелось, Ни матери, ни даже той, Ради которой смерть и смелость Казались озорной игрой, Где туз не спрячешь за манжетой И не расплатишься монетой. Здесь только жизнь на кон клади, А золотые не в чести. Пусть так. И все решилось быстро В расчете, что отступит он, И будет жалок и смешон, Как первоклассник пред магистром. Однако, кто бы смог учесть Все, что скрывает слово «честь». Что даже жизни всей дороже, И пусть всесилен был подлец, Получит все равно по роже. Державный не спасет венец.[73] Свободы дух и честь – едины, Им жесткий кнут не сломит спины, И даже бледная с косой, Придя, не станет госпожой. В них предков дух и души павших Навеки обрели приют. Они его передают Рожденным вновь и не предавшим. Их можно всех по пальцам счесть. Их мало. Все же они есть! Разгоряченный мыслью спешной О сопричастности своей, Не стал молить о жизни грешной Создателя вселенной сей. Хотя и не был фаталистом,[74] Не веровал в заветы исто,[75] Но в час последний перед тем, Чтобы исчезнуть насовсем Или шагнуть ступенькой выше, Честь защитив свою в бою, Себе сказал: «Я устою, И враг прощенья не услышит. Судьба иль случай. Все равно. И нынче будет решено». Огонь свечи, как собеседник, Сидевший в уголке молчком, Приятель давний и посредник В делах, намеченных тайком, Вдруг покосился на Алешку, Мол, это ты не понарошку? И тени следом на стене Качнулись, словно в страшном сне. На крыше скрипнули стропила, И по углам сгустилась тьма, А, может, ночь вошла сама И разрешенья не спросила. Бывает в предрассветный час, Что гости посещают нас. Алешке сразу стало душно, И он рванулся на балкон, Где звезды таяли послушно, Как будто мчался Фаэтон.[76] Туман клубился под ногами, И, словно созданный богами, Дом возвышался, как Олимп,[77] И чудился над парнем нимб. В восторге он раскинул руки, Как будто силился взлететь. Над поручнем уже на треть Завис, забывши об испуге. Был околдован красотой В наивности своей святой. «Алеша… – слышит сзади голос. — Что свет не гасишь до утра?» Застыл. Сомненье в нем боролось. Так это сон или игра? «Опять читаешь до рассвета… Беда для нашего бюджета! Кто обещал послушным быть И поубавить свою прыть?» Он обернулся. Из-под шторы, От ночника, струится свет, И старый на полу паркет, Давно утративший узоры. И ручку на балконной двери Как будто грызли злые звери. Тревожной поступью за шторой Метнулись легкие шаги. Но не ботфортом и не шпорой Не выдали его слуги. Сергеич с матерью похожи, И голоса, и тон… Но все же… Так говорить могла лишь мать, Не мог ее он не узнать. Теперь лишь ткань между мирами, Шагнуть или остаться здесь? И шпагой постоять за честь. Иль дело все в отцовском шраме? Ведь все мужчины их семьи Дуэли выиграли свои. Все мысли молнией мелькнули, И сам собой пришел ответ. А не случайно ли в июле Такой таинственный рассвет. Не зря читал он о порталах, Укрытых в неприступных скалах… Между мирами есть врата, Но скрыты тайные места. Лишь посвященный, что родится В особый день, в особый час, Живущий долго среди нас, Вдруг обретает дар провидца. И может средь иных миров Бродить, оставив отчий кров. Он поменялся с кем-то телом, Перемахнув две сотни лет. А тот теперь остолбенело Глядит – нет свечки, только свет. Что он лежит в чужой кровати, И одеяло не на вате, И женщина во цвете лет Печется за худой бюджет… Наверное, пора вмешаться, Но как все это объяснить? Порвется размышлений нить, Кольтам изнеженная цаца.[78] Но за портьерой сонный бред: «На правый галс клади корвет…» Алешка чувствует всем сердцем, Как мать погладила рукой, Слегка шершавой, с заусенцем, Того, кто был ей не родной. Все стихло. Свет погас за шторой, И в этой мизансцене скорой Алешка распознал всю суть, Он сможет все опять вернуть. Его желанию подвластна Грань перехода меж миров. Теперь он в касте мастеров, И путешествует негласно. Как часто обретавший власть Умел лишь только грабить всласть. На пятачок под старым вязом, Где ждал Алешку секундант, Противники поспели разом, Опаздывать у всех талант. Камзолы прочь. В рубахах белых, Решительность на лицах смелых. Все примиренья отклонив, Клинки стучат речитатив. Эфес скользит, рука устала, Батист разрезан на груди, Но чья победа впереди? Рукав алеет, сил так мало. Противник, отступая вбок, Вдруг сделал выпад и подскок. Алешка видит краем глаза, Что в горло целится клинок. Судьба не даст второго раза, Он уклонился и подсек.[79] Как молния блеснула шпага, Спасла его одна отвага. Противник лег на острие, Поднялось в небо воронье. Еще разгоряченный боем, Алешка ждет атаки вновь, Но по щеке уж хлещет кровь, И секундант теснит конвоем. Развел руками военврач. Ты близким мертвого – палач. Как скрыть следы дуэли спешной? Кареты прочь везут врагов. Один, чтоб мир покинуть грешный, Другой – покинуть отчий кров. Алешка просит секунданта, Покрова тайного гаранта, С семьей проститься лишь на миг. И кони мчатся напрямик. Чтоб к дому в Графском переулке Успеть, пока еще все спят, И кто-то встретится навряд, И не доложит в караулку. Судьба любимчиков хранит, В успехе дав большой кредит. Скользнув по лестнице в свой эркер, Алешка замер у дверей. Какой теперь измерить меркой Все, что коснется матерей. Их душам предстоит отныне Блуждать в сомнениях о сыне, Вдруг изменившемся сто крат. Решать, кто прав, кто виноват. А слухи, эхом в переулках, Изменят суть всего, что есть, И затаится где-то месть, Как чернота в туннеле гулком. Трусливый любит всякий раз Измазать каждого из нас. Но что теперь, коль жребий брошен? Страницу новую судьбы Не вырвать, как клинок из ножен, Чтобы сдержать напор толпы. Догадка промелькнула тенью, Конец нелепому смятенью. Он, в трезвом находясь уме, Изложит все сейчас в письме. Найдя чернила и бумагу, Вмиг примостился у бюро, И тут же легкое перо В ладони заменило шпагу. За три минуты быстрый слог Все описать ему помог. За дверью возбужденный шепот: «Алеша, торопись. Пора!» Проснулся дом, в парадной топот, И шум донесся со двора. Как будто бы заржали кони. Прыжок, и парень на балконе. А там неистовый туман Все скрыл собою, интриган. Исчезли город и тревоги, И время замедляет шаг, А, может, делает зигзаг, Свернув с наезженной дороги. Как знать, что времени портал Не на Тибете. За квартал. Алешка вновь стоит на грани Излома времени миров. Где переход в тумане раннем Доступен касте мастеров. Без заклинаний и обрядов, Без чаши с кровью или ядов, Здесь избранный шагнет вперед Открыв желаньем створ ворот. Не осознав предназначенья, Блуждает разум взаперти, Стремясь решение найти, Но соблазняют приключенья. И мир иной для новичков Откроет тайну двойников. «Алеша…» – голос из-за шторы Заставил разум замолчать, Сомнений праведных укоры — Ломать ли времени печать. Хоть обе матери похожи, Но ошибаться он не может. И сердце дрогнуло в груди, И голос слышит он: «Иди». Шагнув через порог балкона, Внутри движенье ощутил. Как будто бы из-под стропил Вспорхнул дремавший дух грифона.[80] Их братья в Питере не спят, Кто охраняет банк, кто – клад.[81] «Не спишь? – руками мать всплеснула. Ну, что опять с тобой, сынок?» Молчал гардемарин понуро, Как провинившийся щенок. Он слышал шорох за портьерой. Там притаившейся пантерой За ними кто-то наблюдал, Но не устраивал скандал. Алешка, чувствуя спиною, Его настороженный взгляд, Молил, чтоб не шагнул назад Рожденный женщиной иною. Заказан волею богов Визит обоих двойников. «Алеша, этот шрам откуда? — Заволновалась снова мать. — Да не бурчи, что, мол, зануда, И о тебе должна все знать». «Я… для письма искал бумагу, И поцарапался о шпагу…» Мать покачала головой: «Не врать на вахте, рулевой!» Алешке стало очень стыдно, Но как сказать все в двух словах, Когда ты сам еще впотьмах, И суть отнюдь не очевидна. Затих за шторою зверек. Двойник исчез, поняв намек. Ее тревогу грусть сменила. «Как ты похож стал на отца.. Во взгляде чувствуется сила, Движенья крепкого бойца. И этот шрам,, на том же месте, Как будто след фамильной мести, Что тянется так много лет И оставляет тот же след. Прошу тебя, будь осторожен. Запомни раз и навсегда, Какой бы ни была беда, Не сразу рви клинок из ножен. Не извести всю нечисть вам, Есть свет и тьма. Все пополам». Глаза блеснули у Алешки. «Каким бы ни был темным мрак, Понадобится света крошка, Чтоб отступил извечный враг. В тоннеле, шахте или яме, В забытом и заросшем храме Зажги свечу, исчезнет зло, И сразу станет там светло. Так наша честь свече подобна, Когда горит, во тьме видна, Погаснет, полетишь до дна, Весь мир потом ругая злобно. Я верю, что душа, как храм, И честь хранит фамильный шрам».

* * *

От автора

Поскольку сказка написана для тех, кому еще нет пятнадцати лет, я оставлю им комментарии к тексту.

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Купить на ЛитРес →

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY