«Парадокс Зенона»

Парадокс Зенона

1

Они сторожким уторопленным шагом входили со двора в кухню гостиницы. Во вместительных котлах клокотал невнятный говорок, сладковато-удушливо пахло варящейся старой кониной. Впереди группы шёл низкорослый мужчина, прятавший правую руку под отворотом тяжёлого, лоснящегося на локтях пальто. Он выразительно погрозил левой рукой поварам и прижал к губам указательный палец. В колких глазах человека, что так и шарили по сторонам, застыло испытующее недоверие. Грубые сапоги с негнущимися, точно на деревяшку натянутыми головками, усеивали пол ошмётьями липкой закрутевшей грязи.

Это был старший в группе разведчиков: так весною восемнадцатого года именовались чекисты. Оренбургская ЧК заполучила наводку: в гостинице «Биржевая» поселился немалый голавль... В ЧК предположили, что это - правый эсер Саул Двойрин, «заклятый фанатик», который уже несколько месяцев неуловимо действует против пролетарской диктатуры.

Разведчики «чёрной» лестницей, пропахшей мышами и помойкой, вышли на второй этаж и замерли в коридоре у нужного номера. Старший направил на дверь матово блеснувший браунинг, левой рукой легонько нажал на неё - не поддалась. Парень в папахе со срезанным плоским верхом, присев перед дверью, глянул в замочную скважину и жестом пояснил старшему, что изнутри вставлен ключ.

Трое на цыпочках, неуклюже вывёртывая пятки, отступили от двери и разом кинулись на неё: однако замок выдержал. В комнате чутко ворохнулось движение: когда чекисты вторично обрушились на дверь, за нею негромко, но пронизывающе-тяжко и часто захлопало. Один из разведчиков круто повернулся, будто желая прыгнуть прочь: судорога прокатилась от его плеч через всё тело к ступням, и он распластался на ковровой дорожке.

По двери бежали дырки, трескуче вымётывая древесное крошево, крупинки краски. Вышибли её с третьего раза - в плотном синеватом чаду всплескивали искристые вспышки; чекист в папахе упал набок и с нутряным, смертным стоном вытянулся.

– Бо-о-мба!!! - вскричал другой, отскакивая в коридор.

Из комнаты катилась с жёстким постукиванием граната - продолговатая, с небольшую дыньку, вся в рубчатых шестигранных дольках. Разведчики инстинктивно отвернули головы, заслоняясь руками; граната не взорвалась.

Старший зацепил стреляющего: тупоносая пуля браунинга раздробила ему кость над правым локтем - многозарядный пистолет громыхнул об пол. Раненый упал на грудь, схватил его здоровой рукой - и был убит в упор очередью выстрелов. Старший чекист, с хищным пристальным вниманием и всё ещё с опаской, нагнулся над умершим, упёр руку в его плечо и вдруг рывком перевернул тело.

– Это ни х...я не Двойрин, еб... его мать! - заматерился пронзительным тенорком и стал обыскивать труп.

Саул Двойрин, создав в городе белое подполье, развивал многообещающие связи с Дутовым, чьи малочисленные соединения были оттеснены красной гвардией к верховьям Урала. Стремление возвратиться в Оренбург не покидало атамана.

В апреле восемнадцатого советская власть господствовала почти по всей России, однако имелись и те, кого не смирил большевицкий террор. В оренбургском подполье работали одарённые люди. ЧК пребывала в неведении о том, что пароль для красных застав куплен у служащего военно-революционного штаба. С вечера на заставах оказывалась неодолимо-приманчивая, злющая самогонка. Караульные не подозревали, кому они обязаны своим шалым несусветным счастьем.

Знали бы они, что в трёх верстах, в тихой роще, приостановился белый отряд...

2

Солнце зашло, разлив над горизонтом жирный, красно-лиловый свет, который стоял недвижным маслом. Таявший днём снег слегка пристыл; туманная дымка, поднимаясь над скукоженными весенними сугробами, скрадывала очертания безлистых деревьев. В роще высилось немало вековых великанов, и от них веяло каким-то диким привольем. Около трёхсот белых партизан сделали здесь привал перед набегом на город.

Вокруг одного из костров сидели на хворосте весьма молодые люди в солдатских шинелях, перехваченных узкими поясками из брезента. Ломаные отсыревшие валежины через силу горели копотным пламенем. Зато заставлял ноздри раздуваться дразнящий парок, которым курилось варево.

– А будь не говяжья тушёнка, а сало свиное? Стали бы есть, Иосиф? - обратился один из юношей к другому - по виду, еврею.

– Идиотский вопрос! - ответил за него молодой человек с наметившимися чёрными усиками. - Давай-ка мы поедим, а ты один раз не поешь.

Тот, кто спрашивал, заявил:

– В своё время я вообще не буду есть мяса! Но сейчас не обо мне.

– Я понимаю, - сказал Иосиф, - вы хотите знать мои убеждения...

Он вступил в отряд только сегодня утром.

– Я пошёл воевать, потому что согласен с моим дядей в одном...

Было известно, что его дядя штабс-капитан Двойрин - доверенный человек Дутова.

– Ваш дядя - правый эсер? - сказал спросивший насчёт сала. Юношу звали Евстафием Козловым. Он худ, невысок, но широк в плечах. Его привлекательное лицо необычно: середина с коротким вздёрнутым носом как бы вдавлена, лоб и покрытый светлым пушком подбородок выступают. Изучающий взгляд Козлова упёрся в Иосифа.

Тот подтвердил, что его дядя - давний социалист-революционер, участник терактов.

– Но мне не нравятся выражения в программе эсеров. Почему Россия будущего - это именно «трудящаяся Россия»? Почему к слову «интеллигенция» непременно прибавляется - «трудовая»?

– Молодец! Честно сказал, что работать не хочешь, - не то похвалил, не то поддел солдатик, сидевший сбоку от Евстафия. Фамилия его Агальцов, но зовут его Пузищевым. Он вовсе не толстопузый, он худ, как и Козлов, но когда стоит или идёт, то отводит плечи назад и прогибает спину, выпячивая живот.

– Вы поняли меня узко и банально, - подчёркнуто вежливо ответил ему Иосиф Двойрин. - Труд, желание трудиться - глубоко личное дело. Если я сижу в беседке и обдумываю идею, кто может знать, тружусь ли я? Ревизоры?

– Дайте я пожму вам пять! - Козлов возбуждённо привстал, обеими руками потряс руку Иосифа. И снова непонятно: взаправду ли это или для смеха.

– А как вы относитесь, - спросил молодой человек с усиками, - к... - он выдержал паузу, - к женщине у власти?

Иосиф, смутившись, наморщил лоб под взглядом юноши. Имя того - Димитрий Истогин. Он старше Козлова и Пузищева. Им по шестнадцать, ему на днях исполнилось семнадцать. Все трое - гимназисты из Бузулука.

– Я пошёл воевать, - раздумчиво произнёс Иосиф, - потому что согласен с моим дядей в одном: надо уничтожить национальное, религиозное, правовое и этическое неравенство...

– Этическое? - Пузищев прыснул. - Долой стыд, что ль?

– Думаю, - заключил Двойрин, обращаясь к Истогину, - что я ответил на ваш вопрос.

3

На городской окраине, у дороги, темнело, окружённое пустырём, приземистое кособокое строение. В недавние приличные времена это был кабак, ныне же здесь - красная застава. В избу набились караульные; снаружи к двери прислонился, зябко горбясь, часовой: ночной холод был задирчив.

Луна прогрызлась сквозь трёпаное облако, и стало серо от мутного света. Слюдяной блеск обозначил дорогу, что с вечера схватилась ледком. Часовой, смакуя, жевал ломтик восхитительного, хотя и пересоленного сала. То ли сродники, то ли закадычно-душевные друзья кого-то из караульных, поимев сострадание, снабдили заставу и питьём, и закуской.

Где-то плавали вязкие голоса, и часовой встряхнулся. На дорогу вереницей вытягивалась группка. Первым приблизился некрупный человек в куртке шинельного сукна, её ворот прятался под навёрнутым на шею шарфом.

– Кто идёт?

Подошедший назвал пароль: - Баррикада! - Закурив от зажигалки, протянул красногвардейцу раскрытый портсигар.

Парень наклонился и обомлел: папиросы «Мечта»! Где их увидишь теперь, когда стакан самосада идёт по сорок рублей керенками? «Это не нашенский, это из Москвы прибыл начальник», - решил малый, с вожделением беря папиросу.