«Безымянная вода»

Храм не работал. Из объявления на его дверях Букин узнал, что службы проходят в другие дни. Букин, честно говоря, и не был готов к его посещению: и настрой душевный не тот, и к тому же церковь не стала для него (как для иных его родственников и знакомых) родным домом, тем очагом, к которому льнёт душа. Он и входил-то в действующие храмы будто с оглядкой какой-то и даже, стыдно признаться, с лёгкой опаской, поэтому, не огорчившись, что не может взглянуть на внутреннее убранство Введенской церкви, свернул у ступеней налево и остановился через несколько шагов у надгробия из белого мрамора. «Под сим камнем, — читал он тускло отливающие золотом слова, — погребено тело калязинского купца Ивана Егоровича Охлобыстина, скончавшегося 14 юля 1878 года на 77 году…» Уж не прадед ли он другого Охлобыстина Ивана? Того самого, что на телеэкране лет десять назад маячил частенько, чуть ли пе скандально вёл себя на публике, а потом вдруг ушёл в монахи? Сценарии писал, роли играл… И вдруг… Купеческий нрав, он такой: из края — в край… А наследственность, она и есть наследственность… И прадед, купец, видно, в конце жизни крепко о спасении души задумался да решил, кроме прочих благих деяний, поучаствовать в жизни храма, а может, и в его строительстве. (Догадка Букина в чём-то подтвердилась; как он узнал из путеводителя, церковь Введения действительно построена на средства И. Е. Охлобыстина.) Букин неторопливо обошёл кладбище, вернее, погост, поскольку над могилами возвышался храм. Про то, что такое погост и про многое другое, что его предки знали с младых ногтей, он услыхал лет пять-шесть назад в одной компании летом на Дону и был ошеломлён. Его сверстники легко перемещались, бродили по дорогам и закоулкам русской истории, вспоминая то царевича Димитрия, то Ярослава Мудрого, то деяния Петра и его подручных… А он сидел, разинув рот, и не понимал, о чём это они… Вот с той поры и начался его поход в историю с напрочь забытых школьных учебников, с книг Костомарова, да Карамзина, да Ключевского… Вид давних могил, тишина успокоили его окончательно, и он, выйдя из церковных ворот, направился привычным шагом по улице, к поблескивающей воде…

На истоптанном пологом берегу он увидел мальчишку лет десяти-двенадцати в ветровке и резиновых сапогах. Тот держал обеими руками длиннющее удилище и смотрел на водный простор.

Букин поставил у обрубка бревна сумку и закурил. И вдруг рыбачок медленно, а потом всё бодрее пошёл в сторону по урезу воды… Остановился. Потом двинулся в обратную сторону и закричал:

— Дядя Вася! Скорее, дядя Вася!

На его отчаянный зов тут же притопал, хлопая голенищами рыбацких сапог, доселе не видимый дядя Вася — коренастый, краснолицый, в линялой брезентовой куртке.

— Дядя Вася! Не могу вывести!

Дядя Вася, примерно ровесник Букина, перехватил удилище рыбачка, и туго натянутая леска, поблескивая, поднялась над водой. И вот дядя Вася стал неторопливо вываживать добычу на берег…

Букин подошёл к рыбакам и полюбопытствовал:

— Клюёт хорошо?

— Да вон погляди в садке! За час трёх подлещиков надёргал пацан, заулыбался дядя Вася. — На свале хорошо берёт…

— А что такое — свал? Я не рыбак…

— За отмелью берег круто уходит вниз. Там то и рыба…

— А почему сразу вниз?.. Ну, крутой такой берег?..

— Потому что там старый город… Калязин там…

Живая картина, взбудоражившая Букина, напомнившая ему детство, его дядю, дядю Лёшу, с которым он на родной реке Воронеж ловил на летней зорьке краснопёрок и окуней, в одно мгновение разомкнулась, рассыпалась, развеялась, и Букин, потерев ладонью коротко стриженую голову, побрёл прочь.

«Вот, вот в чём она, разгадка, — думал он, поднимаясь по улице. — И вечная мусорная куча у автостанции, и неприметные люди па улицах Маркса, Либкнехта, Энгельса, Ленина, Кирова, Пролетарская, Революционная, Ногина, Мелиораторов и прочих, — и разбитые донельзя дороги, — всё это по отдельности не могло так смутить меня, разбить мою мечту увидеть город Калязин и реку Волгу. Да, здесь, наверное, живут добрые, скромные, трудолюбивые люди…»

Букин остановился и прикинул, как ему сократить путь к автостанции. Мимо проехал автобус, краем глаза Букин ухватил надпись на табличке за стеклом водителя: ЛЕХА.

Н-да-с…

«…люди. Да, их называют калязинцами, по можно их завтра назвать парижанами или уфимцами. У города вынули душу и погрузили её в толщу безымянной воды. И осталось на суше некое селение с остатками былого града. Подыми какого-нибудь калязинского деда из его могилы да сопроводи по городу да к водной шири… Пройдётся он туда-сюда и скажет, качая головой:

— Не знаю я этого края…»

«Может, по пути заглянете в краеведческий музей? — предложил ему водитель, когда он ехал к старинному кладбищу. — Это рядом, на площади Ногина, в красивой церкви. Там, рядом с ней, пушки есть… ну, когда оборонялись от поляков». — «А памятник защитникам там же? А улица в их честь как названа?» — встрепенулся Букин.

Парень не ответил ему; то ли не знал, то ли не хотел. Он молча опустил стекло дверцы. Прохладная струя воздуха пробежала по горячей руке Букина — и рука тихонько вздрогнула.

6

Букин перешёл па другую сторону пустынной улицы и сел на тенистую зелёную лавочку у какого-то старого дома. Выпив пакетик яблочного сока, он несильно смял его и положил в сумку. Потом, помедлив, закурил и открыл наугад путеводитель. На предпоследней странице была фотография: молодой художник писал маслом картину; он переносил кистью на холст чуть волнистую голубую воду и венчающую её белую колокольню. Букин перевёл взгляд на колонку текста и прочитал вслух:

— «Приезжие, особенно живущие в больших городах люди, отмечают, что воздух здесь мягок и душист. Близость к „большой воде“ доставляет удовольствие…»

— …а мне — боль…

И в памяти его сама собой выявилась надпись па увиденном им надгробном камне:

Человеце яко трава

Дни его цвет

— …а мне, дураку, — боль, — глухо повторил он.

За маревом

1

Что влекло его по липкому мартовскому полю и — дальше — вверх по лесному косогору?

Южный ветер раскачивал рослые берёзы, трепал их ветки и веточки, гнул и гнул тяжёлые ели, шнырял под кустами, ворошил палую листву…

В такую погоду, в таком лесу обыкновенному человеку делать нечего: нищета полная. Ни бойкого птичьего щебета, ни разноликого зелёного убранства, ни скромных цветов и цветочков у ног, ни томительного гуда шмелей… Пусто, голо, безотрадно. Если бы появился на мартовской троне егерь или, скажем, поэт, или сочинитель серьёзной музыки, то удивляться тут было бы нечему: для первого — это работа, а для второю и третьего — душевная повинность. Но его то что влекло сюда, в шумящий неприглядный лес?..

2

Увидел я его впервые в малолюдном дворе строительного рынка, притулившегося к шоссе.

— Понимаешь, — взглянув на меня, сказал он, — вагонку выбираю… Чтоб посуше была да непокоробленная, да сучков чтоб поменьше. Изба-то у меня и тёплая, и крепкая, но сруб, видишь ли, из брёвен разного калибра, вот и вида у него нет. Вот и решил вагонкой обить да морилкой покрыть. Цвет «еловый лес» знаешь?

И, ещё раз взглянув на меня, протянул руку.

— Николай. Юз.

Я назвался, И уточнил:

— Юз?

— Удивился? Фамилия такая? В русской глубинке?

— Ну, да…

— Да это ещё мой дед сюда из Германии затесался!

— На родину предков не тянет?

— Смеёшься? Я же насквозь русский! Если пил, так уж пил! Если шалил, так уж шалил! А если влюбился, так уж влюбился… Живу вот двадцать четыре года душа в душу. А природа наша? Ничего другого мне не надо. Так что, думаю, одного мы с тобой роду-племен и…