«Однажды в Риме... 75»

Однажды в Риме... 75

(Цифра 75 в заглавии означает год. Смысл ее заключается и том, что эмиграция семидесятых, в отличие от сегодняшней, была названа самими же эмигрантами „Римские каникулы".)

„When in Rome do as the Romans do" („Когда в Риме, делай как римляне" (англ.) — конечно, он тут же купила римскую униформу юных итальянок. Сапоги с голенищами растянутых мехов аккордеона на „Э-э-й, ух-нем"! Широченный серебристый плащ — на улице оказалось, что он цвета экрана выключенного телевизора. Длинный, в яркую полосу шарф. Впрочем, эта одежда как раз была знаком отличия. Такой ее помнили уже не в Риме, через годы. Такой она стояла у витрины магазина животных на виа Реджина Маргарита. Ее тоже звали Рита.

Эта витрина с пёсиками, в соломе и какашках за стеклом, всегда задерживала пешеходов. Особенно ротозеев, идущих в номер 83 или оттуда, где помещались организации по приему эмигрантов — HIAS и JOINT. Ах, Рита-Маргарита! Она так никогда и не расшифровала эти сокращения. Последнее, правда, долго входило в лексикон уже в Америке, но не в организационном значении, а скорее наоборот. В Риме же голова ее, как и красная записная книжка, были заполнены иной информацией. „Нон волье капелли перте натура!" — только что приобретенная фраза значила: „Не хочу, чтобы волосы потеряли натуральность!" Это она должна была сказать парикмахеру и взмахнуть копной волос, что, в свою очередь, означало бы: хочу натуральную прическу.

Она смотрела на глупых пёсиков, стукающихся носами в стекло витрины, и повторяла в уме: „Капелли, капелли..." Так многие в те дни повторяли: „Лос-Анджелес, Лос-Анджелес..." Рядом стояли только что вышедшие из неразгаданных хиаса или джоинта. Они не были знакомы, но всех их связывал великий и могучий русский язык.

— Что же с ними, бедными, делают, если никто не покупает? — обернувшись к Рите, не спросила, а с сожалением сказала женщина, загоревшая, видимо, в Прибалтике, на северно-элегантном солнце.

— Их умервщляют и перерабатывают на мыло. Жестокий закон Запада. Потом вы все равно платите за этого пса в виде мыла. — Мужчина, похожий на Хичкока, постукал зонтом-тростью.

— Ах, это вы мыльные пузыри пускаете! — веря и не веря, сказала женщина.

— Позвольте, в Америке были пойманы мошенники, употребляющие в бургеры вовсе не говяжье мясо! — обидевшись не на „пузыри", а на то, что не доверяют его информации, сказал „Хичкок".

— Ну, свинину. Не человечину же...

Будто знаменитое goodevening, „Хичкок" сказал:

— Конину.

— Лошадиный стэйк считается деликатесом.

— Да, это в литературе он вкусен...

— Моя мама жила во время блокады в Ленинграде, и у них во дворе убили лошадь. Всем мясо раздали. Мама рассказывала, что все так плакали. — Рита не знала, плакала ли ее мама. Ей бы хотелось, чтобы да и чтобы она вообще отказалась от мяса из любви к лошади. Потому что лошадь должна была быть очень любима всеми и символизировать собой старый, мирный мир и еще что-то. Рита не успела! придумать что.

— Я видела сейчас в ХИАСе, как вы читали по-английски. Я совсем забыла... Вот, сегодня в почтовом ящике обнаружила. Может, это важно... — Прибалтийски загоревшая женщина протянула листок ксерокопии.

— Это объявление. Тихий студент ищет комнату на три месяца.

— А почему вы решили, что он тихий? По почерку? — „Хичкок" обладал бессознательным чувством юмора.

— Нет. Он так о себе пишет. Quiet student.

— Вот видите, а вы говорите, что я мыльные пузыри пускаю. У них здесь все продумано до мельчайших деталей. Даже у студентов.

— Извините, можно вас на минутку? Я вас поджидаю... — Незнакомый парень, стоявший рядом с пустой клеткой для обезьяны или попугая, тоже был в униформе. Не итальянцев, а эмигрантов. В коже.

Он взял Риту под руку и медленно, но уверенно повел от магазина, вниз по Реджина Маргарита, мимо решетки парка. Его звали Ефим, он был из Одессы, но все это было не важно — Рита нужна не ему, а его приятелю. Тот искал бесплатного квартиранта за уроки английского.

— Ефим, все-таки странно, что ваш приятель не хочет ходить в школу учить английский.

— Ох, ему некогда. Он должен учить свою медицину. Маргарита, но вам-то не все ли равно? Будете бесплатно жить в квартире.

— А вы не говорите по-английски?

— Нет. И потом, он не хочет жить с мужчиной.

— Какой странный способ заманивать девушку в постель! Оригинальный у вас приятель. У него даже нет времени на это самое заманивание. Он вас послал.

Жизнь продолжалась — и в эмиграции люди исполняли свои привычные роли. Видимо, в Одессе Ефим был служащим, если через десять дней в Риме он уже для кого-то работал.

— Он ждет нас. Если вы согласны, мы можем поехать с ним встретиться.

— Даже если я сто раз не согласна, я, конечно же, поеду. Из любопытства. На это вы и рассчитывали. С вашим приятелем.

Маргарите почему-то не пришло в голову, что „приятель", должно быть, уродлив и стар, поэтому и действует через друга. Но старый и уродливый автоматически подразумевал деньги, которых у эмигрантов не было. Во всяком случае, все говорили, что нет, да и выглядели так.

От пьяцца Буэнос-Айрес они доехали на 57-м автобусе до вокзала Термини, где и должен был ждать „приятель" Миша. Он ждал, делово разглядывая „Herald Tribune". В замшевой рыжей куртке — цвет все-таки был не стандартным — высокий молодой мужчина со смоляными волосами и такими же глазами был будто недоволен: что от него, собственно говоря, хотят? От дел отрывают...

— Зачем же вам изучать английский, если вы уже читаете „Херальд Трибьюн"? — спросила Рита.

— Не читаю, а пытаюсь... Ну, вам Ефим все объяснил? Хотите посмотреть квартиру или сразу за вашими вещами поедем?

Рита растерялась:

— Слушайте, давайте поговорим. Познакомимся, что ли... Как-то странно...

— А что тут странного? Я вам не противен? Нет, по-моему... Ну, как хотите. Давайте познакомимся. Я из Москвы...

Они шли по тротуару, в сторону виа Наполи, мимо вывесок „сольдо" (распродажа). Был сентябрь, и магазины, как и природа, избавлялись от летних нарядов. На тротуарах стояли вешалки-карусели с удешевленной одеждой. Рита не упускала из виду карусели, слушая Мишу-врача. „Я скажу, что заболела спина. Он — сними свитер, я же врач... Так мы окажемся в постели..." — представилась ей сцена dej? vu. У врача Миши в Риме был дальний родственник, который и предоставил в его распоряжение квартиру. Рита остановилась у одной карусели и выдернула из слоев тряпок салатную юбку. Из магазина тут же вышла продавщица. „Пер фаворе, синьора, куанто коста?" — спросила Рита с акцентом и, пожалуй, неправильно. Но то, как она спросила, говорило о привычке и легкости. Ефим и врач стояли в стороне и похожи были на двух телок.

— Вы уже и по-итальянски что-то говорите, — грустно сказал Ефим.

— На лету хватаю!.. Ах, надо быстро реагировать. Мы же здесь не навеки. Скоро нас выгонят в америки и в австралии...

Продавщица назвала цену, и Рита радостно затараторила, что замечательно и совсем не дорого.

— Вы неправильно себя ведете, Маргарита. Не надо показывать, что цена вам кажется подходящей. Наоборот. Таким образом вы сможете поторговаться. Здесь и в магазинах можно, — полушепотом объяснил Ефим.

Рита на секунду застыла с юбкой в руке. Потом, взмахнув ей, засмеялась:

— Что же, и порадоваться нельзя? Всех денег не сэкономишь... Пассо проварэ, синьора? — И она убежала в магазин примерить юбку.

Мужчины остались на улице.

Рита вышла с большим пакетом на длинных ручках.

— Этот пакет на вид дороже юбки, — засмеялась она. — В Советском Союзе фарцовщикам платят за такие, а здесь, пожалуйста, говорят: возьмите пакетик... Если это квартира вашего родственника-итальянца, то, должно быть, симпатичная. Поедем посмотреть?

— Надо купить что-нибудь. У меня там ничего нет. Я еще хожу в пансион есть.

— Вы практик, Миша.

— Да, я практиковал врачевание в Москве, и это же собираюсь делать в Австралии.

В Австралию врач ехал тоже к каким-то родственникам.

— Давайте зайдем в большой магазин. В супермаркет. Я один раз всего была. Ой, сфотографируйте меня! Сейчас хороший свет... — Рита достала из сумки, болтающейся на длинном ремне через плечо, фотоаппарат „Зенит".

— А что вы не продадите его? Говорят, на следующей неделе прибывает огромная партия эмигрантов. Будет вообще невозможно продать что-либо советское... — Миша настроил аппарат и щелкнул.

— Я хочу фотографировать. Мне это нравится. А продавать я не хочу. Мне это не нравится.

— Нравится, не нравится — спи моя красавица! — засмеялся Ефим. — Знаете?.. Ну, так что уж теперь выбирать. В эмиграции свои законы, Риточка. — Они уже шли к супермаркету американского типа.

— А что, если у меня артистическая натура? Художники, они всегда вне закона... Давайте купим вина. — Рита взяла коляску, оставленную у входа в магазин.

— Вы просто еще молоденькая. Жизнь вас не боднула, — сказал врач.