«Тетя Зося»

Алексей Лебедев

Тетя Зося

Когда все мои знакомые, собрав чемоданы, утащили их вместе со своими телами туда, куда уносили их мечтания весь год, потраченный на накопление средств, позволяющих уехать в заветное место, забыться там, и тем самым подготовиться к будням нового рабочего года и новым мечтаниям, я трясся в раскаленном, душном автобусе, заваленном полуживыми людьми и прочим театральным скарбом. По своей неискоренимой глупости я сидел с солнечной стороны, пересесть было уже некуда, и я невыносимо страдал от издевательски южного солнца и испаряющегося из меня алкоголя. Физические страдания не отвлекали меня от душевных, а наоборот, усугубляли их, сплетаясь с ними в связь следствия и причины, и заставляли, боже, в который раз искать ответ на вопрос: кто должен измениться, мир или я? Я стал вяло вспоминать театр, который моя актерская карьера должна была вписать в историю искусств и потом, достигнув второй космической скорости, унестись в художественный космос; директора этого театра, объективно ограниченного человека, и режиссера, человека неглупого, но вздорного и зависимого. Театр был как театр, алтарь скуки, интриг и разврата, и директор был как директор, и режиссер был им подстать. То есть, все сводилось к тому, что измениться должен я. Что ж, если я решу, это будет сделать нетрудно: в любом театре с охотой дадут уроки, как жить в искусстве. Под солнцем я совсем раскис и незаметно для самого себя привалился к толстой Анжеле, сидевшей слева от меня. Но запах ее дезодоранта немедленно разбудил меня, и я перенес голову с ее пышного плеча на автобусное стекло, подложив под щеку скомканную занавеску, пахнущую пылью и машинным маслом. Анжела - старейшина нашего балагана, несущего на автобусе смех и радость людям. Я сказал "нашего"? О, ужас! Ужас! Когда меня ушли из театра, я не стал никуда пробоваться и обдумывал свое положение, как вдруг у меня кончились деньги. Событие для человеческого существа до того неприятное и коварное, что те естественные принципы, которыми человек публично руководствовался, в результате его становятся неестественными, пустыми и даже вредными. Мой сосед по коммуналке эту мысль выражает точнее: "на безрыбье сам раком встанешь". Я был вынужден согласиться на предложение приятеля заменить его в труппке, уже несколько лет катающей по провинции детский спектакль "Кот в сапогах". Замысел таких театров убог и гениален: актеры меняются каждый месяц, меняются города и села, но спектакль не меняется никогда. Это был один из тех неумирающих спектаклей, которые сколачиваются за неделю и передаются потом владельцами таких театров по наследству. Достаточно передать наследнику костюмы и пару фанерок декораций. Наследник, одев актеров в костюмы, и заставив их читать выученный текст в расставленных согласно завещанию декорациях, может кормить себя и семью, катая спектакль по тем же провинциям, где уже подрос новый зритель, жаждущий доброго, мудрого, вечного. Шла третья неделя нашего круиза. Голова моя билась о стекло, а я смотрел на появившийся справа реденький лес в надежде, что из него выскочат басмачи, остановят автобус, выведут нас всех и перестреляют к чертовой матери. В автобусе кроме меня было еще шесть человек: водитель-татарин, администратор Валентина, она же радист; Принцесса-Анжела, она же кассир; нервная травести Ирина, играющая Кота, и два характерных актера, Король и Людоед, стареющие педики и по совместительству любовники. Все они давно были знакомы и во время этих поездок, которые считали отдыхом, относились к друг другу на удивление терпимо. Я чувствовал себя среди них случайным гостем, хотя бы потому, что мне очень хотелось, чтоб так оно и оказалось. Татарин-водитель включил радио и стал подпевать. Это было так печально, что я наконец-то заснул. Мне приснился сон. Сон был страшный, про мертвецов. Проснувшись, я решил рассказать его своим впечатлительным попутчикам. "Мне приснился сон", - промолвил я, погруженный во что-то значительное и непонятное, и сразу стал его рассказывать, вроде бы и не им. Все охотно отдали мне свое внимание, которое я стал медленно погружать в кошмар, еще не остывший в моей памяти. Дефицит переживаний был общей проблемой. Хотелось чего-то волнующего, пусть даже неприятного, но обязательно значительного, разрушающего ненавистный монотон пустой, бессодержательной работы и утомительных переездов из одного городка в другой, как клон, похожий на предыдущий. Играя картонные персонажи, мы скоро стали мало чем отличаться от них, где-то в самом начале впав в анабиоз и усыпив до лучших времен мечтания, смущающие озабоченный настоящим рассудок. Но настоящее оставляло его голодным и равнодушным, заставляя прятаться от одиночества в абсурде пережеванных анекдотов и чувственном суррогате житейских историй. В отличии от давно происшедших историй, лишь щекотавших воображение, к снам, приходившим кому-нибудь накануне, все испытывали искренний интерес. От них веяло неслучившимся настоящим, которое пролетало мимо нас, как гагара над Стокгольмом. Сны человека, который живет вместе с тобой двадцать четыре часа в сутки, имеют к тебе непосредственное отношение. Все знали про это и пытались прочитать в них то, что ускользало от собственных ощущений. Но потом. А сначала сны присваивали и переживали, отдаваясь им так, как не отдавались ни книге, ни обездушенной действительности. Рассказывая сон, я наблюдал за своими слушателями, ибо разоблачался не только я, выставляя на всеобщее обозрение неотцензуренную душевную жизнь, но и они, пожирая из нее только то, что их волновало на самом деле. А волновало, в основном, опасное, жестокое, неотвратимое и непонятное одновременно, что пробуждало жизнь, в какой картон ее бы не засунули. Жара превратила нас в однородную массу, что облегчало коллективный переход из просто скотского состояния в состояние напуганной скотскости. Приятный испуг: голова и остальное тело опять чувствуют себя частями одного организма, сплотившегося под глухую дробь барабанщика-сердце, ты уже четко выделяешь себя из окружающего пространства, хотя совсем недавно не мог точно сказать, где заканчивается твоя задница и начинается дерматин сиденья. И самое приятное: тебе начинает казаться, что враги существуют только снаружи, по ту сторону кожи, а по эту сторону - зона свободная от конфликтов и борьбы. К тому же, страх, возникающий из сопереживания, всегда ленив и пассивен. Когда я находился в кошмаре, у меня не было возможности полностью отдаться ужасу, я был слишком озабочен выживанием. Теперь же ничто не заставляло меня бежать, нападать, защищаться. Я вместе со своими слушателями воспринимал потенцию истории, которая, случись она реально, вызвала бы менее комфортные переживания. Так, наверное, чувствует себя остановившееся стадо после атаки хищника: хищник уже неопасен, он насыщается поблизости неудачливым соплеменником, но стадо уже боится его будущего голода, который опять приведет хищника к стаду. Однако эта боязнь не мешает жевать травку и метить территорию. Сейчас я сон точно не помню, даже когда я проснулся и сразу стал его рассказывать, я кое-что подсочинял, заполняя воображением пробелы в памяти, да и в этой истории он интересен исключительно из-за одной детали. В моих кошмарах иногда появляются персонажи, как правило, не имеющие прототипов в мире бодрствования, которые помогают мне бороться со всякой снящейся мне нечистью. Иногда они переходят из сна в сон, пока совсем не покинут меня. В этот раз одолеть оживших мертвецов мне помогла пожилая дама с польским именем Зося, во сне я называл ее тетей Зосей. Она была похожа на учительницу: небольшого роста, худенькая, с облаком белокурых волос вокруг головы. Ей было лет пятьдесят, и она постоянно улыбалась. Никогда раньше я ее не видел.

Моим слушателям она чрезвычайно понравилась, что немудрено: она была единственным положительным героем в моем кошмаре. Я же умудряюсь и в собственных снах выглядеть типом с сомнительной репутацией и неопределенными взглядами на жизнь. Когда я закончил, все с облегчением вздохнули за счастливый конец и, пробудившись к жизни, стали подкреплять себя бутербродами, наполовину переваренными жарой и тряской. Король, мизинцами возвращая падающие с губ крошки, пропел: - Мне тоже та-акой сон приснился. Закачаетесь. Он, выпучив глаза, начал что-то рассказывать, но к моему полному удовлетворению его никто не стал слушать. Он гордо замолчал и отвернулся к окну, заинтересовавшись степным пейзажем. - Подъезжаем, - сказал татарин и заговорщески подмигнул мне в зеркальце. -Ну и глушь, - сказал Король, с ужасом разглядывая показавшиеся на горизонте одноэтажные постройки, выстроенные вдоль отворота от основной дороги. -Зато какой воздух! Какая природа! - Ответила на упрек администратор Валентина и добавила. -Двести человек жителей. Все придут на спектакль. Будет аншлаг. -А деньги у них есть? - недоверчиво спросил Людоед. -Или они брюквой и картошкой будут расплачиваться? -Я бы не отказалась от ведра картошки, - заметила Кот-Ирина, которая постоянно была на грани нервного срыва, и вследствие этого постоянно голодна. - Так есть у них деньги или нет? - не отставал от Валентины упрямый Людоед. -Есть. Это богатая глушь. Здесь одни фермеры, - внушающе поднимая общипанные брови на каждую фразу, объяснила Валентина. - "Ставни", - прочитала вслух мелькнувший знак Анжела. Ставни были деревней возникшей из рабочего поселка. Я видел такие, когда, будучи студентом, работал в стройотряде. Дома представляли собой собранные из кирпича, досок и фанеры одноэтажные бараки, разделенные перегородками на квартиры. Их быстро устанавливали для рабочих, которые поблизости воплощали очередной индустриальный замысел. Когда стройка заканчивалась, они снимались с места, чтобы уехать тратить заработанные деньги или прокладывать новую магистраль или трубопровод. Бараки растаскивали, или они стояли, лишенные стекол и человеческих запахов, пугая своим безмолвием забредших охотников и шальных туристов. Но иногда, когда место располагало этому, например, близлежащим городом или оживленной трассой, они заселялись приблудшим людом, по разным причинам покинувшим свои насиженные гнезда, профессиональными бомжами и уставшими романтиками, нередко из тех же строителей и старателей. "Осевший кочевник не любит кочевников", - вспомнил я калмыцкую поговорку, когда увидел взгляды нескольких жителей, мимо которых мы проехали по единственной улице. Автобус остановился на маленькой площади, бывшей когда-то игровым полем. "Сейчас начнется", - подумал я. -Вот он истинный храм искусства! - широким жестом указуя на барак с выцветшей надписью "КЛУБ", завопил Король. -Обетованный, где ты был все эти годы. Я искал тебя в суматохе столиц и пустоте мертвых городов, тиши монастырей и гвалте базаров. Я успел поменять вкусы, веру и сексуальную ориентацию. Я успел состариться. Но ты передо мной, и я вознагражден за свои терзания. О, Боги, даруйте мне участь сдохнуть здесь, среди муз и граций, под рукоплескания Диониса и Аполлона. -Валя скоро заставит играть на бензоколонках, - протискиваясь с баулом к выходу, ворчал Людоед. -Мужчины, - глядя на меня, сказала Валя, - выгружайте декорации, я побежала за публикой. Я дождался, когда все выйдут из автобуса, встал и, шатаясь на затекших ногах, добрался до выхода. -Смотри, конское дерьмо, - с радостным удивлением закричал Король Людоеду, показывая на высохшую лепешку. -Пегас тебя дожидался, - сказал Людоед, и они стали пинать ее в направлении Ирины, которая сразу оказалась во внутреннем конфликте, потому что ей это не нравилось и нравилось одновременно. Нравилось, потому что ей было скучно, и с ней решили поиграть, а не нравилось, потому что мало кому понравится, когда в него футболят какашкой, даже если при этом говорят, что она имеет непосредственное отношение к поэзии. Ирина вяло протестовала и просила коллег поиграть во что-нибудь другое. Татарин сидел на корточках в тени автобуса, курил и заливался смехом. Анжела, заняв полкрыльца, отгоняла от себя мух, которым, видимо, полюбился ее дезодорант. Я стоял на ступеньке автобуса и думал, что нужно сделать, чтобы спать сегодня в кровати без клопов. Мне пришла в голову идея, что если взять с собой в постель Анжелу, то клопы, бесспорно, предпочтут ее нежную пышную плоть моей грубой шкуре, натянутой на саксаул. "Но в этих дешевых гостиницах, больше напоминающих общежития, такие маленькие кровати, что толстуха либо придавит меня, либо вынудит спать на полу, по которому бегают тараканы. Значит, - рассуждал я дальше, - нужно будет после того, как она примет душ, пригласить ее в номер. Сделать так, чтоб она сама забралась в кровать, когда я уйду в душевую. Мыться долго, чтобы клопы успели оценить ее достоинства и въестся в них. Выйти из душевой и деликатно прогнать ее вместе с клопами". Я ласково улыбнулся Анжеле. "Но с другой стороны, не будет же она ложится на кровать, видя, что для меня там не остается места. -Трезво подумал я. -Ирина? Она хоть и моложе, но не так привлекательна для клопа. Они вообще ее могут не заметить из-за худобы и маленького роста. Зато беспокойный сон и роль психоаналитика мне обеспечены. А что если их обеих напоить и сдвинуть кровати в их двухместном номере. Или самому выбить себе двухместный и затащить в него горничную или того, кто попадется". Мои мысли исчерпали область гигиены и комфорта спокойной ночи и стаей обезьян поскакали по джунглям размягченного разума. Я ступил на раскаленный гравий и огляделся в поисках местных жителей. У сараев, ютившихся в оазисе абрикосовых деревьев, стояла девятилетняя девочка с черной лохматой дворнягой. В руках у нее была цельная суповая кость, с которой она, на зависть собаке, обгрызала остатки мяса. Девочка с интересом разглядывала воюющую с мухами Анжелу. Я свистнул дворняге, но та, бросив на меня взгляд полный томления, вернулась к мучительному созерцанию кости. Свист мой привлек внимание девочки, она сердито посмотрела на меня и крикнула: -Свистеть нельзя! Моя собака. А ты будешь моей дудочкой, если так любишь свистеть. "Родители пьющие", - подумал я и решил игнорировать злобную девочку. Я поднялся на крыльцо, осторожно перешагнув полулежащую Анжелу, и подергал ручку, но дверь клуба была заперта. Создавалось впечатление, что нас не ждали. Валя пустилась во все тяжкие, когда вал со спектаклей стал стремительно падать, и завозила нас в каждую деревню, расположенную по пути нашего маршрута. Иногда она предварительно звонила и предупреждала, что специально к ним едут столичные актеры со знаменитым спектаклем, который будет интересен и взрослым, и детям, чтобы они приготовились к встрече, всех оповестили и, если возможно, собрали деньги. Здесь же, по-моему, и не знали о нашем приезде. -Слушай, Рафаэль, - крикнул я татарину, качавшему насосом надувной матрац, - а ты бывал здесь раньше? - Нет. Никогда не бывал. Мимо проезжал. - А что тебе Валя сказала? - О чем? - Ну, обо всем этом, - сказал я и обвел взглядом окрестности. - Сказала, что сыграете спектакль, и сразу поедем дальше. - Шайтан, - сказал я. - Полный шайтан, - согласился со мной Рафаэль и развалился на матраце. -Валя - манда, - возмутился, утомившись от игр, Людоед. - Она должна была сначала нас разместить, а потом уже бегать по кишлаку. -Может быть, что параллельно она решает и этот вопрос, - заступилась за администратора Анжела. -Я могу сказать, какие вопросы она решает параллельно. И перпендикулярно тоже, - сказал Людоед и продемонстрировал выразительный жест. - Эй, разбойница, - крикнул Король девочке, - у кого ключи от клуба? Девочка молча показала пальцем на меня. "Сумасшедшая", - тихо прокомментировал я. Анжела повернулась ко мне, подарила короткий укорительный взгляд и стала, близоруко щурясь, всматриваться мне за спину. Я обернулся и увидел расплывающуюся в горячем воздухе женщину, торопливо идущую в нашем направлении. Больше всего во время этих гастролей я боялся встретить знакомого человека, и, когда мне показалось, что приближающаяся дама кого-то мне напоминает, я стал нетерпеливо вглядываться в ее еще неразличимые черты, готовый резко отвернуться, спрятаться и изменить внешность, голос и походку. Я прикрыл лицо ладонью и смотрел сквозь пальцы, жалея, что не взял с собой бинокль. Когда я стал видеть морщины на ее лице и золотые серьги на ушах, я уже успел вспомнить все когда-либо виденные мною лица, начиная с нянечек детского сада и заканчивая безликим окружением бывшей жены. У меня заболела голова, а проклятая фурия шла и улыбалась мне, явно уже узнав меня, несмотря на полузакрытое лицо. "Она подумает, что я нарочно не узнал ее, и догадается, что я стыжусь своей работы. Лучше сделать вид, что каждый уважающий себя артист, хотя бы раз в пять лет, ездит по деревням, где наблюдает правду жизни", мелькнула мысль в моей голове. Я с досадой опустил руку и, излучая радость неожиданной встрече, улыбнулся ей в ответ, решив опознать ее с первых слов разговора. -Утомились? Я сейчас открою и напою вас холодным квасом, - сказала она, скромно оценив мою радость, и я понял, что она меня не узнала, а улыбалась, наверное, так всем и всегда вследствие своего приветливого характера. Зато я узнал ее, и моя неадекватно удивленная улыбка, уже было начавшая сползать с лица, вернулась обратно, но частично: улыбка исчезла, а вот удивление и еще что-то заполнило не только обмякшее лицо, но все тело - от зашевелившихся волос до поджавшихся пальцев ног. Передо мной стояла и открывала залатанную фанерой дверь клуба улыбчивая спасительница из моего дневного кошмара. -Тетя Зося! - вслух подумал я, достаточно громко, чтоб все меня услышали. Господа актеры сразу поняли, о ком я говорю. Они с интересом стали разглядывать несколько растерявшуюся женщину. - Похожа? - спросил Людоед. -У меня другой образ, не такой хрупкий и женственный, - заметил комп