«Дилемма Джексона»

После этого гости, толпясь, проследовали через гостиную в сад, где в соответствии с установившейся традицией разбрелись, разбившись на группки, в темноте. Поскольку лето катилось к закату, звезды были теперь молочно-белыми и не такими блестящими, небо напоминало скорее очень тусклый ковер с узором из наиболее знакомых созвездий. Трава, покрытая росой, была на этот раз еще более мокрой, летучих мышей стало меньше, реже слышалось зловещее уханье сов из крон необъятных веллингтоний, к которым под грустным взглядом Оуэна Туан стремительно увлекал Розалинду. Эдвард с Анной рука об руку шагали к розарию, журчание его маленького фонтанчика было отчетливо различимо в темноте. Расстроенный Оуэн переключился на тихо плакавшую Милдред. Они вдвоем уселись в дальнем конце террасы. Бенет оглядывался в поисках Джексона, но того нигде не было видно. Глубоко вдыхая влажный воздух, он в одиночестве побрел к краю лужайки.

Глава 12

Розалинда с Туаном оказались как бы запертыми в большой кровати с четырьмя столбиками по углам в старой части Пенндина. Постаравшись избежать встреч с остальными гостями и вернувшись из сада в спальню, они поспешно улеглись в постель. Здесь они чувствовали себя так, словно покачивались на волнах теплого и очень спокойного моря или медленно кружились в полусонном вальсе. Или, как заметил Туан, скользили по идеальному льду высококлассного катка — разница была лишь в том, что находилось все это в одном и том же месте. Когда была моложе, Розалинда каталась на коньках. А умел ли кататься Туан? Она никогда его не спрашивала! Как было бы замечательно вместе ходить кататься в Кенсингтон-Гарденз! Так или иначе, то, что должно было между ними произойти, произошло. Все было похоже на волшебную сказку, на чудо или на совершенно новую духовную форму существования, будто они вошли в некий огромный прекрасный храм. Прежде чем отправиться в мэрию, они оба инстинктивно, словно исполняя священный обряд, преклонили колена. К тому времени этап «а ты не сомневаешься?» был ими пройден, хотя каждый из них, безусловно, с волнением испытывал другого на прочность чувств. Туан и впрямь был безупречным рыцарем, Розалинда во сне и наяву ясно видела его сверкающий серебряный меч и шлем, покрывающий благородную голову. «Я нашла его, — думала она, — я нашла его!» Он обнимал ее так нежно и так крепко, он был чист душой, как дитя, но в то же время исключительно отважен и исполнен любви. И впереди было будущее, да, долгое будущее с детьми, прекрасными детьми, которые у них родятся. Все это и она сама, так долго боровшаяся за себя самое и победившая, постепенно залечивали его раны. Она боролась и за него тоже, но как-то раз, словно в свете сверкнувшей молнии, вдруг увидела, что уже слишком поздно, увидела и испугалась. Слишком много странных событий, божественных случайностей свело их. В сущности, это Мэриан толкнула их друг к другу: достаточно вспомнить, как он позвал Розалинду, когда Мэриан пришла к нему, как смотрел на спящих в его доме сестер…

«А потом мы держали друг друга за руки и целовались, — думала Розалинда, — и Туан признался, какая чернота у него в душе, и сказал, что я должна уйти, а потом поведал свою душераздирающую историю про собаку, историю, случившуюся посреди всеобщего кошмара. Он плакал и гнал меня, и я ушла. Вернулась, он рассказал мне о том, как снова исчезла Мэриан, и дал понять, что я свободна, имея в виду, что я могу выйти замуж за Эдварда, и опять выкинул меня за дверь, но я пришла снова, и он наконец сдался: "Ты победила, дорогое дитя", — и мы легли с ним в постель и лежали так же, как лежим теперь. Однако я знаю, что его до сих пор мучает странная боль, которую он пытается скрыть от меня, я слышала, как во сне он бормотал что-то на иврите. Думаю, эта боль никогда не покинет его окончательно, но я буду обнимать его своей любовью все крепче и крепче, как делаю сейчас, и привязывать его этой любовью к себе все теснее и теснее».

А Туан, лежа в ее объятиях, думал: «Какой бы ни была девушка, на которой я женился, это правильный выбор, это девушка, которую я люблю, и она любит меня и понимает мою печаль; боль, разумеется, никуда не уйдет, со временем она станет другой, но не уйдет. О, мои дорогие, дорогие родители! Я буду все больше и больше посвящать себя святым занятиям, моему Маймону, моему Спинозе, моему Шолему — гм… интересно, унаследует ли Розалинда Пенндин или Бенет оставит его Мэриан, а может, Джексону или квакерам?»

Было уже поздно, когда Эдвард и Анна вернулись в Хэттинг. За время короткой поездки они не сказали друг другу ни слова, но в какой-то момент Эдвард взял руку Анны в свою ладонь. Потом они так же молча вошли через парадную дверь в объятый тишиной дом, на цыпочках поднялись по лестнице, покрытой мягким ковром, и проследовали через коридор в спальню. Монтегю и Милли спали внизу. Брэн, по собственному желанию, — в дальнем конце дома. Добравшись до спальни, они скинули на пол свои легкие пальто и, обнявшись, сели на необъятную кровать. Потом долго беседовали приглушенными мягкими и исполненными любви голосами. Словно индийские божества, подумала Анна. При этом их мысли метались, словно мыши в западне. Анна, слегка отстранившись от Эдварда, смотрела на него так, словно он не переставал изумлять ее.

Сначала они говорили о Джексоне, о его положении, о том, как удалось Бенету заполучить его обратно. А может, Джексон сам пришел к нему? Потом — о Бенете: счастлив ли он, испытывает ли страх? О Розалинде — о том, какой безоглядно счастливой она кажется, разве что в обморок от счастья не падает; о том, как хорош собой Туан, однако, судя по всему, он совершенно нищий, что-то надо сделать, чтобы помочь ему; о том, какой серьезной была Милдред, когда говорила сама и слушала то, что говорил об Индии Джексон. Несомненно, в самом Джексоне есть что-то индийское. Нежно поглаживая бледное лицо Эдварда, Анна думала о том, какой у него благородный и трагический вид и как трудно даже сейчас достучаться до него: кажется, он витает где-то далеко. Наверное, перебирает в уме свои проблемы. Он немного рассказал ей о Рэндалле, и она с волнением ждала продолжения, но не торопила его. Разумеется, она кое-что и сама знала о Рэндалле, как и все остальные, но без подробностей. То, что Эдварду пришлось ей теперь рассказать, было немногим больше, чем ей уже было известно. Возможно, ничего другого он ей и не поведает, да оно, пожалуй, и к лучшему. Теперь Эдвард разговаривал с Брэном больше, чем она. «Как странно, — подумала Анна, — мне казалось, что придется прожить жизнь, обманывая собственного сына. Будут ли в нашей жизни другие обманы?» Она молила Бога, чтобы этого не случилось. Все эти фотографии и письма, даже письмо от доктора… Некоторые она сожгла, но не все — часть оставила, чтобы Брэн мог их найти. А потом Брэн разбил камнем окно — не с этого ли все и началось? О, только бы все они были счастливы! Счастье, лошади… но еще и школа, в которой учился Эдвард… будет видно, как все устроится. «Как бы я хотела верить в Бога! Хозяйка Хэттинга, да… да! Моя любовь к Эдварду становится все сильнее, она жжет меня, я люблю его всем сердцем и буду драться за него, как тигрица. Но мне придется всегда молчать, скрывать даже от него, даже от Брэна… О, Льюэн, Льюэн, ты должен простить нас, я знаю, ты простишь».

Пока они раздевались и, выключив свет, укладывались в постель, в темноте стремясь друг к другу, в голове Эдварда тоже бродили разные мысли, менее упорядоченные, чем мысли его жены. Разумеется, он вспоминал Рэндалла, вероятно, она тоже думала о Рэндалле, предположил он. Теперь она спит. «Я снова слышу рокот волн, как тогда… Вот опять, я возвращаюсь в воду во второй раз. Больше никогда в жизни туда не поеду. Об этом я ей не рассказал, я никому об этом не рассказывал, словно мне самому предстояло в конце концов утонуть… Но теперь у меня есть она, слава богу, что я пришел к ним. О, благодарю Тебя, Господи, слезы, слезы… и вот я чувствую то же, что чувствовал тогда, когда впервые держал ее в объятиях, а она солгала мне, сказав, что уже беременна от Льюэна… О, Льюэн, где ты теперь, мудрый добрый Льюэн, ради Брэна ты должен простить нас! О, Брэн, только бы ты любил меня, только бы никогда не возненавидел. Ты вырастешь, станешь мужчиной — и что тогда? Но пока ради их блага, ради моего собственного блага… Как чудесно было там, в Пенне, в саду, после ужина, когда мы шли, рука в руке, и увидели маленький фонтанчик, услышали, как он тихо журчит в ночи, и, глубоко вздохнув, поцеловались… Мы были одни. Как там сейчас Брэн? Должно быть, спит, мне тоже надо уснуть, скоро утро. О Господи, яви нам Свою милость».

Между тем в «Королях моря» Милдред сидела на кровати Оуэна, в то время как он, в одной рубашке и брюках, сидел рядом, за туалетным столиком, и подливал виски себе в стакан. Его крупный нос покраснел, светло-голубые глаза сделались водянистыми, чувственные губы надулись, тонкие растрепанные волосы упали на лоб — таким он отражался в зеркале. Все еще возбужденные, чувствуя, что эта ночь никогда не кончится, они, разумеется, спорили. Как он невероятно красив, думала Милдред.

Возвращаясь к ранее затронутой теме, Оуэн сказал:

— Ты говорила с Джексоном, ты его заболтала, у тебя не закрывался рот…

— Послушай, — отвечала Милдред, — я уверена, что ничего или почти ничего не сказала. Он мне нашептывал на ухо об угрызениях совести, о раскаянии и прощении, и… у него такие красивые глаза…