«Бортовой журнал 5»

Александр Покровский

Бортовой журнал 5

Бортовой журнал 5

* * *

Поскольку у меня никто не купил роман «Мертвые уши», который целиком посвящен миру чиновников, на стадии замысла, я начинаю публикацию романа отдельными главами.

Вот только некоторые.

Всех генералов надо подвергнуть испытанию на детекторе лжи.

* * *

Причем девяносто восемь часов подряд.

Вопрос только один: «Родину предал?» – на что генерал неизменно отвечает: «Нет!» – а ему опять: «Родину предал!!!» – а он опять: «Нет!!!» – и так все отведенное для испытания время.

Через пару часов у него начнутся бред и галлюцинации. Мама начнет идти к нему с раскрытыми объятиями и звать его в кустах по имени; а потом – мальчишечка на плацу, сжимая одной рукой автомат, зачитает присягу; а потом – серая степь до горизонта, и по ней лязг танковых гусениц; а потом – ракеты начинают взлетать с космодрома Пизсецк на манер праздничного фейерверка; а потом – консервы, много консервов, и он все время все это жрет и жрет, а по усам у него течет, течет; а потом – тишина, соловьи, дача, голоса на даче, корова, цветы, красивые, мычание; а потом – проданное врагам военное имущество; а потом– деньги, полученные за это военное имущество; а потом – должность, купленная на деньги, полученные от продажи врагам военного имущества, и эта должность в Москве; а потом – гимн Москвы: «Москва! Звонят колокола!» – а потом песня: «Дорогая моя столица!..» и «И врагу никогда не добиться!..».

Гарантирую: потом, когда бы генерал ни услышал слово «родина», он всегда ответит: «Нет!!!»

* * *

Чиновникам я бы устроил принудительное кормление мармеладом.

Берется чиновник, сажается в кресло, руки и ноги привязываются, открывается ему рот, вставляется в этот рот специальная распорка – глотать можно, а захлопывать – нет, чтоб, значит, ненароком не захлопнул, и дети из сиротского приюта кормят его мармеладом.

Они кладут ему мармелад в рот и щекочут ему поясницу, чтоб проглотил.

Так чиновник приучается к ненависти. Он ненавидит и детей, и мармелад.

И это хорошо!

Хоть какое-то чувство.

* * *

Гм! И далее я буду излагать роман «Мертвые уши», вставляя его главы между прочими повествованиями так усердно, что обнаружить их не составит труда пытливому человечеству.

* * *

Слово «руссы» или «русские» появилось совсем недавно. И нечего на Рюрика пенять. Во времена Рюрика, как и в более поздние времена, никто из тех, кого потом называли руссами, таковыми себя не считали. Они считали себя кем угодно, древлянами, например, а руссами их называли те, на кого они нападали. «Русс», или «росс» – это же прозвище. Сначала– по названию местности, из которой на Ладогу пришла эта стая с Рюриком, а потом – по цвету волос. Волосы у них были цвета лежалой соломы. Очень запоминающийся цвет, да и вид ужасный, особенно если эти волосы такой длины, что гривой на плечи спадают.

Так что «Руссы идут!» – это крики потерпевшей стороны. И татары себя поначалу татарами не считали. Татары – это же дети Тартара. Так их в Западной Европе называли.

* * *

Власть проверяет общество на вшивость. Народ не должен забывать о том, что у него есть правители. Поэтому все хорошо, что будит воображение.

* * *

Все без исключения состоим из чудаков. Чудаки от слова «чудной». Спрашиваем:

– Как вы отличаете, русский перед вами человек или нет?

Ответ:

– По внешности!

Нельзя судить о русскости по внешности.

Русские стали ощущать себя русскими не так давно. Этому двести, триста, пусть даже четыреста лет.

Этому не тысяча лет и не две тысячи.

Почему? Потому что тут все время что-то бурлило, варилось – лава на лаву, князь на князя, брат на брата. Победители переписывали историю.

Ее на Руси всегда переписывали, как, впрочем, и в остальных странах.

Переписывали, факты подтасовывали, и закон был «что дышло».

Но в других странах все это уже улеглось, и история там теперь есть, и закон появился – где двести, а где и семьсот лет тому назад, – а у нас это все продолжается. Еще не выстроилось, и культурный слой никак не может нарасти.

Смывает его все время чем-то.

Культурный слой должен же образоваться.

Он же должен сгрестись, слепиться. В одно место. Собраться. Как на совочек.

В нем – обряды, обычаи, песни, сказания, истории, былины.

В нем – музыка, музыкальные инструменты, одежда, оружие, орудия, еда, питье.

В нем – литература, язык, живопись, украшения, архитектура.

В нем – образование, здравоохранение, законы, власть, градостроительство и черт-те что. В нем много чего еще. И все это называется – культура, слой.

Только культура и определяет, русский перед нами или же швед.

Пушкин, «наше всё», был маленького роста и весь-весь черненький, и когда он пришел просить руки Натальи Николаевны в первый раз, то маленький мальчик, увидев его, бросился из прихожей с криками: «К нам обезьянка пришла!»

И это было сказано о Пушкине, у которого уже предки Ганнибалы истребили бы на дуэли любого, кто сказал бы им, что они не русские дворяне.

Внешность – это же как костюм, одежда. Она висит в шкафу и что-то напоминает. Одень в нее датчанина, и он какое-то время будет напоминать русского, но как только заговорит – нет, подделка, не так говорит, не так ходит, не так поворачивается, не так останавливается.

Все же от речи. А речь – от культуры. Не придумали еще ничего взамен.

Другое дело, что на сегодняшний день Министерство культуры является министерством того, чего нет.

Почему? Потому что все, что перечислено выше, находится в плачевном состоянии.

Ничего страшного.

Мало ли что у нас находится в таком же состоянии. У нас еще есть и другие министерства, и они тоже министерства «того, чего нет».

И при этом все озабочены поисками национальной идеи.

Культура – нет другой объединяющей национальной идеи. Нет. Не придумали.

И никогда не было.

Так что все без исключения – чудаки.

* * *

О чиновниках.

Хочется украсить чем-нибудь их быт. Подозреваю, он до сих пор не украшен. Ветка бузины, полагаю, подойдет лучше всего.

И потом, это же удобно. Ходишь с бузиной в быту – значит, свой.

* * *

Я вам расскажу о пыли.

Не о той пыли, что ветром приносит на улицы моего города из самой пустыни Сахары, а о другой пыли.

Эту мы рассыпаем сами.

Зимой на улицах рассыпают песок с солью, чтоб никто не скользил. Борются со снегом.

Со снегом во всех северных городах борются.

По-разному это все происходит – где-то асфальт подогревают, благо, что термальные воды можно использовать – вулканы рядом; где-то просто греют тротуары, безо всяких вулканов, а заодно и крыши подогревают, чтоб сосульки потом гражданам в темечко не втыкались; а где-то просто посыпают улицы гранитной крошкой, а потом – по весне – собирают это все и везут в то место, откуда взяли, чтобы в следующий раз снова взять.

А у нас посыпают зимой песком с солью, как уже говорилось.

Всю долгую зиму (месяцев шесть, не менее) ногами и колесами машин мы делам из этого песка мельчайшую пыль, а потом ждем, чтобы дождь спустил ее с улиц в канализацию и притом не забил ее окончательно.

Песок, а вернее, то, во что он превратился, в конце своего пути попадает в Финский залив, из которого мы песок снова добываем, чтоб опять использовать его зимой.