«Увечное перо»

Симулякр

Александр Моралевич

Как писал какой-то давно почивший русскоязычный классик (а есть нынче в России не почившие? С гордостью за отчизну заявим: нету! Уханькали всех!) - так вот, как писал классик:"Грустно, девицы!"

При всей моей испепеляющей, скоро восьмидесятилетней ненависти к большевизму - иногда не без приязни вспоминаю я те окаянные и колченогие времена. Уж тогда враг был фундаментален. Профессиональный, многоумный, подкованный враг. И нюх у него на чужеродный элемент, выражаясь фигурально, был, что называется, собакой натерт. И уж цензорша издательства "Правда", от которой только седеющий вихор торчал над фолиантами и гроссбухами, излагающими, что запретно для обнародования в марксистско-ленинской печати - очень обоснованно показывала тебе кукиш, срубая под корень четыре фельетона из десяти. А из оставшихся шести три пускала под откос верноподданническая редакторская шушера и начальники прозы помельче, со всех сторон и всегда облипавшие славный журнал "Крокодил".

И с безошибочным вкусом эта же шушера оскопляла оставшиеся три фельетона, чтобы довести их до среднеидиотического уровня. Того уровня, на котором старательствовали сотни и сотни граждан, с благоволения партии считающие себя фельетонистами или этой же партией назначенные в ранг фельетонистов.

Так неуж в великой стране не было достаточных специалистов жанра? Нет, наличествовали. Помимо четверых, участь которых не была развеселой (М.Е.Кольцов, И.А.Ильф, Е.П.Петров, Л.И.Лиходеев) - я мог бы назвать еще шестерых. Но эти, не реализовав себя и на десятую часть, в условиях подавительности (все до единого) погибли от алкоголя и наркотиков.

А находились и такие, что от жанра фельетона откачивались сами, даже без отбития им рук и голов. Да вот хоть преизвестный Михаил Афанасьевич Булгаков. До весьма уже зрелых лет считал он себя фельетонистом, даже не без налета маститости. Чуть не вровень с Ильфом и Петровым. Но словесник этот в некую минуту озарения перечёл им написанное, ужаснулся, угрызся совестливостью и, видимо, внутренне вскричал себе:"Миша! Никогда более не берись за вульгаризацию и осквернение этого наитрудного и коронного как в журналистике, так и в писательстве жанра! Никогда и нигде и не упоминай о том, что ты пробавлялся этим. А обрати усилия на написание "Мастера и Маргариты", "Собачьего сердца", "Роковых яиц" и пр."

И слово сдержал.

Но разве все у нас - Булгаковы?

И, допустим. нынешний лавроносец и режиссер Марк Захаров - всё-то затаривал он "Крокодил" фельетоноподобиями и рассказообразностями. Так что я, человек грубый, безотцовщина, оторви и брось, возросший в наибандитском районе, беспримерно хуже той подворотни, из которой выкарабкался в президенты Путин - сказал Захарову: Марк, не носите больше в "Крокодил" свою белиберду.

И он (то ли от понятливости, то ли от оскорбленности) - больше не носил.

И Сашенька Кикнадзе, кикнадзята которого нынче ведают спортом на телевидении - тоже вдруг с бухты-барахты возомнил себя сатирическим столпом и мэтром. И обаятельному, лучезарному Сашеньке я выложил напрямки: слушай, не пятнай себя сочинительством сатир. Ты этого не умеешь. Сублимируй свою энергию во что-то иное. Ты дока и корифей в биллиарде? Так обдери меня в ста партиях из ста! Или, как истый грузин, выпив четыре литра вина, ты можешь на пари три часа не посещать писсуар? Выставляю ящик неподдельнейшего "Лыхны" с топориками на этикетке, из винного погреба самого Мжаванадзе, имею под этот погреб тайный подкоп. Только уж я, как автор ставшего всенародным присловья:

Я не буду пить вино,

Лучше буду есть говно:

Голова болеть не будет,

А блевать мне всё равно! -

только уж я, как человек из народа, а не грузинский князь, буду глушить водку "сучок" и "туча".

Вот так замечательно мы и поладили с Сашенькой Кикнадзе, сатиры он писать перестал.

Но мне-то, обрезаемому кругом, к сожалению - и выше пояса, какие эталонности жанра явить читателям и онанистам от фельетонистики? И вот аж инспектор Агитпропа ЦК КПСС Жидков возглашает: а кто они есть такие, эти Лиходеев и Моралевич? Закарабкались на самовоздвигнутые пьедестальчики - но для чего? Провозглашать сомнительные нравственные ориентиры?

Тут и опять случился для автора пусть и необъявленный запрет на профессию. (Так ведь коммунисты всегда избегали оставлять следы. Найдите хоть слепенькую подписанную цидульку по введению ОГРАНИЧЕННОГО контингента миротворцев в Афганистан? Нетути, нетути! А мироблюдческое принуждение Грузии к миру? Думски, сенатски, что обязательно - оформлено? Нетути, нетути!)

Так что же, не имея выхода к читателям - впадать в уныние или того общеспасительней - в запой? Нет, есть у Исаака Бабеля рассказ "Гюи де Мопассан". И там развеселый кучер Полит раз от разу повторяет:"А не позабавиться ли нам, ma belle?" В свете этого, дорогая отчизна, не позабавиться ли нам, ma belle? И давайте-ка позабавимся так: Лиходеева как фельетониста отчизна прихлопнула? Начисто! А Моралевич? Этот много моложе и покуда кочевряжится. И предлагает вот какую штуку, вот во что сыграть: Моралевич против СССР. Закрытый конкурс! Запрещено Моралевичу писать обобщающие, обзорные фельетоны, фельетоны-ревю, фельетоны-эссе? Запрещено наотрез. Так пусть Лиходеев, он сам не реализовал штук пятьдесят таких мерзостей, выдвинет двадцать тем для закрытого конкурса, - а я, Моралевич, обязуюсь выиграть конкурс у всей фельетонной шушеры СССР со счетом 16:4. Всего и делов. Позабавимся таким макаром, ma belle родина? Что же у тебя на харе десятилетиями вертухайская угрюмость и насупленность бровей?

И с таким вот наглым и развеселым предложением я отправил письма редколлегии "Крокодила" и Союзу журналистов СССР, где числился уже "золотым пером", к сожалению, малогабаритным для выскребания говяшек из кошачьего сортира.

Ну, что же, после этого письма родина показала мне не только Кузькину, но и Фроськину, и Дунькину, и Авдотьину мать. А закрытый конкурс, естественно, гукнулся.

…А нынче даже странно представить, что когда-то мне было двенадцать лет. И в те времена (это при коммунистах-то!) еще удерживались законы, что нельзя именовать улицы, проспекты, пусть и тупики именами не только еще живущих титанов, но и свежепочивших, как, допустим, Кадыров или Солженицын. Потому сплошь и рядом названия водились такие: Аккумуляторный проезд, Шарикоподшипниковые улицы, Силикатный проезд, Мазутный проезд. И вот на этом самом Мазутном проезде, где водил я дружбу с цыганами, возле хибары, овеваемой жаркими ветрами, оседлая цыганка Гапа, в которой и возраст уже израсходовался, а разве что до некоторой степени сохранился пол, темной пергаментной ладонью взяла меня за лицо. И не в силу июля возникали здесь горячие ветры, а стоял над недалеким оврагом за пятью рядами колючей проволоки стапель завода № 165 генерального конструктора Люльки, и на этом стапеле обкатывались двигатели истребителей "МиГ", которые вскоре и сшибут с небес на корейской войне американские "аэрокобры".

И из неведомой приязни, всё-таки перешептывая реактивный рёв, даже копеечки не взяв с меня за прорицательство, сказала оседлая цыганка Гапа:

-Малой ты, а к смерти уже много раз близко стоял. Еще без счету будет к тебе смерть подходить, а ты всякой не бойся. Тебе будет смерть от воды. Утонешь.

Ну, а если непререкаемая Гапа расчислила мне кончину путем утонутия - мне ли бояться, что впервые в СССР заказан я как журналист к застрелению? Хотя и заказчики могущественны: первый секретарь Чечено_Ингушского обкома КПСС Семен Семенович Апряткин и третий секретарь того же обкома Михаил Акимович Дорохов, кличка - Кальтенбруннер. А организация застреления поручена грозному и наивлиятельному в республике ингушу, одноногому олигарху Салману Магомедовичу Тангиеву. Красавец и семи пядей во лбу этот Салман Магомедович. Два полковника из Дикой дивизии Николая Второго - прямая его родня. А ногу он потерял - когда, при высылке чечено-ингушских народов в Казахстан, пинком столкнул мальчишку на рельсы солдат НКВД.