«Отрубленная голова»

«Мартин, мы улетаем в Америку одиннадцатого числа и собираемся там остаться. Скорее всего, будем жить на Западном побережье, и Гонория вместе со мной станет преподавать в университете. Не вижу причин, по которым наши дороги могут сойтись вновь, и ты поймешь меня, когда я скажу: для всех нас будет лучше, если они никогда не пересекутся. Поразмыслив, я пришел к выводу, что, вернувшись к Антонии и решившись сохранить свой брак, ты поступил правильно. В конце концов, ты обладаешь несомненным талантом примирять людей и смягчать страсти. Разумеется, я имею в виду, что это послужит твоему счастью и удовлетворит твои душевные потребности. Не стану оскорблять тебя пустой болтовней о морали. Твоя свобода от подобных оков — первое и главное, что сделало тебя моим единомышленником. Что касается прошлого, то от меня ты не услышишь ни слова, никаких комментариев не будет. Так же поведут себя и остальные. Пусть благородное молчание, как море, покроет все поступки с налетом безумия. Их масштаб и сферу воздействия, по-моему, не представляешь даже ты. Я желаю тебе и Антонии всего доброго и никогда не забуду, что любил вас. Не отвечай на мое письмо, для нас обоих это прощание — окончательное и бесповоротное.

П.»

Я сунул письмо себе в карман и неподвижно постоял минуту-другую. Потом открыл сервант и достал бокалы. Спустился в подвал за шампанским и, только взяв бутылку, понял, что каким-то чудом нашел ее во тьме. Затем вернулся в гостиную.

Женщины сразу прервали беседу и нервно посмотрели на меня, ожидая моих действий или слов. Я поставил бокалы и молча принялся откупоривать шампанское.

— Мартин, — спросила Роузмери, — ты не сердишься? — Она обращалась ко мне как к обиженному ребенку.

— Конечно, не сержусь, — отозвался я. — С чего бы мне сердиться?

Я заметил, что женщины переглянулись. Мне пришло в голову, что Роузмери, вероятно, была хорошо осведомлена о романе Антонии и Александра. Несомненно, они встречались у нее на квартире. Пробка от шампанского взлетела в потолок.

— Дорогой мой, сердце мое, — произнесла Антония, — не раздражайся, успокойся. Мы все тебя любим.

Она приблизилась и опять дернула меня за рукав. Я протянул ей бокал, а второй передал Роузмери.

— На свадьбу я подарю тебе гравюры Одюбона, — пообещал я.

Выпив, я снова засмеялся. Они изумленно и неодобрительно следили за мной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

«Девочка моя, мне кажется, мы напоминаем двух спасшихся после шторма и кораблекрушения. Они настрадались вместе и теперь видеть не могут друг друга. Именно по этой причине я избегал тебя в последнее время. Я ощущал определенное сопротивление с твоей стороны и нежелание возобновлять отношения, которые нас так измучили. Что случилось с нами, моя дорогая Джорджи, с того дня накануне Рождества, когда мы лежали перед твоим камином, словно двое детей в лесу? Какими невинными мы тогда были и сколько всего утратили с тех пор! Ты можешь сказать, что настало время прилететь малиновкам и осыпать нас листьями. Действительно, я почти не догадывался о твоих страданиях и очень плохо понимал себя самого. В равной степени я не подозревал, как горько тебя обидел, и не знаю, выдержали ли наши чувства испытания и сумеем ли мы вновь полюбить друг друга. Я пишу это письмо почти без надежды хоть что-то спасти, но все-таки решил его написать. У меня ощущение, будто мы актеры, играем в какой-то пьесе и до ее окончания еще должны обменяться репликами. Возможно, мой тон покажется тебе холодным, но я хочу быть честным и признаться, что в настоящий момент нахожусь в шоке и еле жив. Я должен с тобой встретиться и попытаться понять многое из того, что не в силах уразуметь, из того, что по-прежнему мучает меня. Но когда мы снова посмотрим друг на друга в тишине, наступившей после этой бойни, я надеюсь, произойдет нечто большее. Может быть, ты хотя бы попытаешься, Джорджи, мой старый друг? Если я не услышу от тебя возражений, то позвоню на следующей неделе. Мы по-настоящему любили друг друга, не так ли? Не так ли? Во имя этого…

М.»

Я закончил письмо и поглядел на часы. Было около восьми. Мне предстояло пораньше выехать в аэропорт, пройти в зал ожидания и устроиться в каком-то незаметном уголке до их прибытия. Хотелось в последний раз посмотреть на них.

Это было вечером одиннадцатого, и я целый день провел в лондонском аэропорту. Выяснить, когда отправляются Гонория и Палмер, не составило особого труда. Они должны были улететь вечером. Решив за несколько дней, что я поеду их провожать, в самый день отъезда я просто не смог усидеть дома. Я обошел несколько баров и съел там разные сэндвичи. Затем, тщетно пытаясь отвлечься, стал писать письмо Джорджи. Я не был уверен, что она откликнется, не был уверен и в своих чувствах. Проявить внимание к Джорджи я мог лишь сугубо абстрактно. Я знал одно: скоро увижу Гонорию, и увижу ее в последний раз. Все прочее для меня не существовало.

Я не ответил на письмо Палмера. Конечно, у меня имелось с полдюжины достойных вариантов, но показалось, что на его удар не следует реагировать и молчание будет наиболее безболезненным. Ведь это конец. Я снова перечитал его письмо, стараясь осознать, какое отношение ко мне чувствуется за строчками, сумел ли он понять мое состояние. Любопытно, обсуждали ли Палмер и Гонория, как лучше меня доконать? О разговоре богов можно только догадываться. Но совершенно очевидно, что теперь Палмер знает правду.

Антония и Александр уехали в Рим, я с облегчением вздохнул и со всеми пожитками перебрался на Лоундес-сквер. Грузчики, кажется, уже привыкли перевозить наши вещи туда и обратно. Я не знал, надолго ли там останусь, но с Херефорд-сквер мне надо было бежать куда глаза глядят, что я и сделал на другой день после признания Антонии. Конечно, я в ней полностью разочаровался. Мне неизвестно, что она пережила, как на нее подействовал мой уход, да я этим и не интересовался. Я обращался с Антонией дружелюбно и насмешливо, она не ждала такого и была явно изумлена. Когда она начала разыгрывать страстные сцены, я по-прежнему откликался на них с иронией. Я не собирался ее прощать и хотел, чтобы она скрылась из виду и больше мне не попадалась. Я тоже стал жестче и гораздо увереннее. Этому способствовало постоянное чувство потери. Способность все смягчать и улаживать, которую так высоко оценил и отметил Палмер, была мной абсолютно утрачена. Да я и не обладал никакими священными добродетелями, а просто, как законченный эгоист, не любил ссориться. Однако мне удалось ни разу не вспылить — ни Антония, ни Александр не знали, что я о них думаю. Мне нравилось держать их в неведении. Хоть какое-то да удовлетворение.

Я никогда не прощу кроткому Александру, что он так долго наставлял мне рога. Вот оно, истинное предательство, и, по-моему, даже независимое от Антонии. Александр как будто перечеркнул все мое прошлое, мои юные годы — до брака, перечеркнул раннее детство, а быть может, и мое зачатие и месяцы в материнской утробе. Именно в нем сильнее, чем в ком бы то ни было из нашей семьи, воскресла и ожила моя мать, и то, что он так спокойно и безжалостно обманул меня, казалось, бросило тень на прошлое, которое я считал неприкосновенным. Не то чтобы я морально осудил его. Не то чтобы я не верил в его «объяснения». Я не сомневался, что он и правда желал мне все объяснить. Он страдал от моего напускного легкомыслия значительно больше Антонии. Я знал, что ему хотелось поделиться со мной своими сомнениями, рассказать об угрызениях совести, о том, почему он незаметно изменил отношение ко мне, короче, поведать, как это произошло. Я даже почувствовал, что ему не терпится признаться мне в своих поступках, не упоминая и словно исключая Антонию. Я с некоторым состраданием и любопытством спрашивал себя, сколько усилий приложил он и какова была его роль в создавшейся ситуации. Наверняка ему удалось бы сочинить неплохой рассказ. В конце концов, я знал по себе, как чувствительно, искренне и отнюдь не хладнокровно обманщик воспринимает собственный обман. Но моя реакция на поведение Александра была какой-то автоматической, не осуждающей, но еще более беспощадной. Странно, что пережитое горе так напоминало одиночество. Благодаря брату мое прошлое было полно людьми, теперь я очутился в подлинной изоляции.

В зале ожидания я забрался в дальний угол и развернул перед собой газету. Вряд ли они заметят меня. Во всяком случае, я не боялся рискнуть. За огромным окном освещенные самолеты медленно приближались к взлетной полосе. В теплом зале ожидания из громкоговорителей доносились неразборчивые голоса, они монотонно сообщали сведения, и возбужденные, напряженно слушавшие люди, кажется, их понимали. Похоже на преддверие Страшного Суда. Я выпил немного виски, продолжая держать развернутую газету. Из-за края страницы я следил за головами, видневшимися на эскалаторе. Их самолет должен был вылететь только через час, но я очень ослабел, и мне оставалось одно — ждать. Я чувствовал себя участником убийства, но так и не разобрался, кто я — жертва или палач.