«Живет такой парень»

Василий Шукшин

Живет такой парень

Есть на Алтае тракт – Чуйский. Красивая стремительная дорога, как след бича, стеганувшего по горам.

Много всякой всячины рассказывается, поется, выдумынвается о нем. Все удалые молодцы, все головорезы былых лет, все легенды – все с Чуйского тракта.

Села, расположенные вдоль тракта, издавна поставляли ему сперва ямщиков, затем шоферов. Он (тракт) манит к себе, соблазняет молодые души опасным ремеслом, сказканми, дивной красотой. Стоит разок проехать от Бийска до Ини хотя бы, заглянуть вниз с перевала Чике-таман (Чик-атаман, как зовут его шоферы) – и жутковато станет, и снова потянет превозмочь страх и увидеть утреннюю нагую красоту гор, почувствовать кожей целебную прохладу поднебесной выси…

И еще есть река на Алтае – Катунь. Злая, белая от злоснти, прыгает по камням, бьет в их холодную грудь крутой яростной волной, ревет – рвется из гор. А то вдруг присминреет в долине – тихо, слышно, как утка в затоне пьет за остнровом. Отдыхает река. Чистая, светлая – каждую песчинку на дне видно, каждый камешек. И тоже стоит только разок посидеть на берегу, когда солнце всходит… Красиво, очень красиво! Не расскажешь словами.

И вот несутся они в горах рядом – река и тракт. Когда глядишь на них, думается почему-то, что это брат и сестра, или что это – влюбленные, или что это, наоборот, ненавидянщие друг друга Он и Она, но за какие-то грехи тяжкие заколндованные злой силой быть вечно вместе… Хочется очеловенчить и дорогу, и реку. Местные поэты так и делают. Но нельзя превозмочь красоту земную словами.

Много, очень много машин на тракте. День и ночь гудят они, воют на перевалах, осторожно огибают бомы (крутые опасные повороты над кручей). И сидят за штурвалами чумазые внимательные парни. Час едут, два едут, пять часов едут… Устают смертельно. В сон вдруг поклонит. Тут уж лучнше остановиться и поспать часок-полтора, чтоб беды не нанделать. Один другому может так рассказывать:

– Еду, говорит, и так спать захотел – сил нет. И заснул. И заснул-то, наверно, на две секунды. И вижу сон: будто одним колесом повис над обрывом. Дал тормоз. Проснулся, смотрю – правда, одним колесом повис. Сперва не испугалнся, а вечером, дома, жутко стало…

А зимой, бывает, заметет Симинский перевал – по шесть, по восемь часов бьются на семи километрах, прокладывают путь себе и тем, кто следом поедет. Пять метров разгребают лопатами снег, пять – едут, снова пять – разгребают, пять – едут… В одних рубахах пластаются, матерят долю шофернскую, и красота вокруг не красота. Одно спасение – хоронший мотор. И любят же они свои моторы, как души свои не любят. Во всяком случае, разговоров, хвастовства и раздумий у них больше о моторе, чем о душе.

Я же, как сумею, хочу рассказать, какие у них хорошие, надежные души.

Такой суровый и такой рабочий тракт не мог не продикнтовать людям свои законы. Законы эти просты:

Помоги товарищу в беде.

Не ловчи за счет другого.

Не трепись – делай.

Помяни добрым словом хорошего человека.

Немного. Но они неумолимы. И они-то определяют ханрактеры людей. И они определяют отношения между ними. И я выбирал героя по этому признаку. Прежде всего. И главным образом.

В хороший осенний день шли порожняком по Чуйскому тракту две машины "ГАЗ-51". Одну вел молодой парень, друнгую – пожилой, угрюмый с виду человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами.

Парень задумчиво, с привычным прищуром смотрит впенред – это Пашка Колокольников. Пожилого зовут Кондрат Степанович.

На тракте в сторонке стоит "козлик". Под "козликом" – шофер, а рядом – молодой еще, в полувоенном костюме, председатель колхоза Прохоров Иван Егорович.

Надежды, что "козлик" побежит, нет. Прохоров "голоснул" одной машине, она пролетела мимо. Другая притормонзила. Шофер откинул дверцу – это Пашка.

– До Баклани подбрось.

– Ты один?

– Один.

– Садись.

Прохоров крикнул своему шоферу:

– Прислать, что ль, кого-нибудь?!

Шофер вылез из-под "козлика".

– Пришли Семена с тросом!

Пашка с Прохоровым поехали.

…Летит под колеса горбатый тракт. Мелькают березки, мелькают столбики…

– Ты куда едешь? – поинтересовался Прохоров.

– В командировку.

– В колхоз, что ли?

– Мгм. Помочь мужичкам надо.

– А куда?

– Деревня Листвянка.

Прохоров внимательно посмотрел на Пашку, – видно, в начальственной его голове зародилась какая-то "мысля".

…Летит машина по тракту. Блестит, сверкает глубинной чистотой Катунь.

…Прохоров и Пашка продолжают разговор.

– Тебя как зовут-то? – как бы между прочим спрашиванет Прохоров.

– Меня-то? – охотно отвечает Пашка. – Павел Егорыч.

– Тезки с тобой, – идет дальше Прохоров. – Я по батьке тоже – Егорыч. А фамилия моя – Прохоров.

– Очень приятно, – говорит Пашка любезно. – А я – Колокольников.

– Тоже приятно.

Машина остановилась – перед ними целая очередь из бензовозов и лесовозов. Пашка вылез из кабины.

– Что там? – спросил Прохоров.

– Завал. Счас рвать будут.

Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой.

– Поехали ко мне, Егорыч? – неожиданно предложил он.

– То есть как?

– Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя. Я – тоже председатель. Листвянка – это вообще-то дыра дырой. А у нас деревня…

– Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано…

– Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты отнработал у меня – все честь по чести. А мы с тем председатенлем договоримся. За ним как раз должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно.

– Я же не один.

– А кто еще?

– А он… – Пашка показал на Кондрата, который проншел мимо них. – Старший мой.

– А ты поговори с ним. Пусть он – в Листвянку, а ты – ко мне. Я прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать дам. А?

– Не знаю… Надо поговорить.

– Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо срочно лес перебросить, а своих машин не хватает – хоть Лазаря пой.

– Ладно, – сказал Пашка.

Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой.

– Жена должна чувствовать, – утверждал Пашка.

– Правильно, Егорыч, – поддакивал Прохоров, стаскинвая с ноги тесный сапог. – Что это за жена, понимаешь, конторая не чувствует?

– Если я прихожу домой, – продолжал Пашка, – так? Усталый, грязный, меня первым делом должна встречать энернгичная жена. Я ей, например: "Привет, Маруся!" Она мне венсело: "Здорово, Павлик! Ты устал?"

– А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее веселье возьмется? – замечала хозяйка.

– Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: "Пирамидон!" – и меня потянет к другим. Верно, Егорыч?

– Абсолютно! – поддакивал Прохоров. Хозяйка притворно сердилась и называла всех мужиков "охальниками".

В клубе Пашка появился в тот же вечер. Сдержанно весенлый, яркий, в белой рубахе с распахнутым воротом, в хромонвых сапогах-вытяжках, в военной новенькой фуражке, из-под козырька которой вился чуб.

– Как здесь население… ничего? – поинтересовался он у одного парня, а сам стрелял глазами по сторонам, проверяя, какое произвел впечатление на "местное население".

– Ничего, – неохотно ответил парень.

– А ты, например, чего такой кислый?

– А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? – обиделся парень.

Пашка миролюбиво оскалился.

– Я ваш новый прокурор. Порядки приехал наводить.

– Смотри, как бы тебе самому не навели здесь.

– Не наведут. – Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать девушек и ребят.

Его тоже рассматривали.

Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое всегда волновало его.

Танец кончился. Пары расходились по местам.

– Что это за дивчина? – спросил Пашка у того же парня: он увидел Настю Платонову, местную красавицу.

Парень не пожелал больше с ним разговаривать, отверннулся.

Заиграли фокстрот.