«Не осенний мелкий дождичек»

Не осенний мелкий дождичек

Памяти мамы моей,

Полины Дмитриевны Бурной,

Жизнь хороша лишь тогда, когда центром тяжести становится то, что у меня не отнимут.

Часть первая

НАГРАДА

…Ах, Рома, Рома, Роман ты свет Огурцов! Ну что с тобой, таким неуладливым, делать? Ничего-то тебе не интересно, ничем-то тебя не затронешь, не обрадуешь…

Валентина, идя по коридору, все еще видела перед собой равнодушное лицо Ромы, его вялую, словно без костяка, фигуру, склонившуюся над партой. Урок в четвертом «в» шел хорошо, дети охотно и весело поднимали контрольные линейки, по вспыхивающим в их руках цветным полоскам Валентина убеждалась, что материал они усвоили. Только вот Огурцов… Почти с самого начала года она занимается с ним отдельно. Кое-чего удалось добиться, но мало. Безвольный мальчик, флегматичный, трудно воспринимает новое.

Разве один он, среди тридцати детей в ее классе, трудный? А в других классах, во всей школе? Трудный… Валентина усмехнулась про себя: сколько в этом, ставшем нарицательным, определении скрыто подспудного. Трудный — значит, не как все. В чем-то неординарен, умственно или физически. Наделен особым характером. Испорчен неумелым воспитанием в семье, может быть, в школе… Огурцов учился в начальных классах не здесь, в городе. Родители только нынче переехали в Рафовку. Отец — директор сахарного завода, мать, кажется, библиотекарь там же, на заводе. Плохо вот это «кажется», давно пора узнать родителей Ромы поближе.

В учительской полно народу. Алла Семеновна, в свои тридцать лет все еще играющая в капризную девочку, как всегда, шумно возмущалась кем-то:

— Представьте, я ему говорю: брось сейчас же папиросу! А он мне: «Алла Семеновна, отец знает, что я курю, все знают. Вы хотите, чтобы я скрывался, обманывал?» — «Да какой пример ты подаешь младшим!» — «Младшие тоже курят, только прячутся. Я сам у них отбираю папиросы!» Вот с ним и поговори! — Увидев Валентину, обрадовалась: — Наконец-то! Жду вас! Чай пить, в буфет, идем? Нравится? — повела рукой с кружевным воланом на рукаве. — Валансьен! Сестра прислала, летом была в Париже, по туристической.

— Хороши. Одно слово — Париж, — улыбнулась Валентина. — В буфет — непременно, я сегодня не завтракала. — Она поправила перед зеркалом волосы — наконец-то в учительской поставили трюмо, теперь хоть можно взглянуть, в каком виде шествуешь к ученикам. Осмотрела себя: вязаный бежевый костюм, кремовая кофточка, волосы собраны чуть ниже затылка в мягкий узел… — Кстати, Аллочка Семеновна, все хочу спросить вас об Огурцове. Как вы его находите?

— Тупица и невежда! — отмахнулась Алла Семеновна. — Вообще этот хваленый ваш класс тоже подарочек. Жалею, что взяла в нем часы. Ну, готовы? Идемте!

— Подождите, товарищи. — На пороге учительской стояла директор школы, строжайшая Тамара Егоровна, с газетой в руках. — Послушайте, что я прочту: «За заслуги в области народного образования Указом Президиума Верховного Совета РСФСР присвоить звание заслуженного учителя школы РСФСР работникам народного образования… — Она помедлила, словно пробегая глазами ряд фамилий, наконец прочла торжествующе: — Тихомировой Валентине Михайловне, учительнице…»

Ей не дали закончить, зашумели, захлопали в ладоши. Валентину окружили со всех сторон, обнимали, жали руки, что-то говорили, счастливо и радостно. Значит, присвоили… Валентина знала, что представление на нее было послано, да как-то не верилось: ведь и жизнь и работа ее — обыкновенны.

— За нами — цветы, за вами — торжественный ужин, — смеясь, обняла, затормошила ее Алла Семеновна, когда волна поздравляющих отхлынула. — И сегодня же!

— Да, да, конечно! — сжала свои пылающие щеки ладонями Валентина. — Вечером всех приглашаю в гости, слышите, товарищи? Тамара Егоровна, непременно!

— С удовольствием, — чуть склонила прочеркнутую светлым пробором голову директор: черные вьющиеся свои волосы Тамара Егоровна все старалась стянуть, пригладить, словно стеснялась природной их пышности и густоты.

Нежданный, оглушительный пронесся по школе звонок. Как быстро кончилась перемена! Вот тебе и чай! У нее, кажется, сейчас десятый «а»… Валентина подошла к расписанию: она не ошиблась. Странно, кружится голова. Как же урок? Надо взять себя в руки. Валентина провела по глазам ладонью, огляделась: никого, все в классах. Лишь физик, Иван Дмитриевич, чуть не единственный в их коллективе мужчина, весьма молодой еще мужчина, смотрел на нее, прислонясь к дверному косяку.

Валентина взяла журнал; физик почтительно посторонился.

— Я рад за вас, — сказал очень серьезно. — Это попадание точно в цель.

Валентина от души расцеловала его в обе щеки:

— Спасибо, Ванечка, спасибо, родной!

Десятиклассники, как один, поднялись при ее появлении.

— Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем! — проскандировали троекратно. И хотя Валентина махнула рукой, позволяя сесть, никто не садился. Они тоже рады за нее, ее дети… На глазах накипали счастливые слезы, но Валентина сдержалась.

— Благодарю, — сказала она, удивляясь ломкости своего голоса. Одолела в себе эту ломкость. — Прошу сесть. Сегодня, как вы знаете, у нас сочинение на свободную тему, Вернее, исходим из строки стихотворения Сергея Есенина: «Россия! Сердцу милый край!» Я вижу, все готовы? — кивнула на раскрытые тетради. — Тогда начнем.

Пролетел ветерок по классу — ученики сели, взялись за ручки. Валентина пошла между партами, мельком взглядывая на заголовки. На прошлой неделе, когда она предложила эту тему, Костя Верехин сказал: «А если взять песню, старую народную песню и по ней написать, можно?» Так и договорились. Интересно, какие песни знают ребята? «Утушка луговая». «Вдоль по Питерской». «Солдату́шки, бравы ребяту́шки». «Скрылося солнце за степи…». У каждого своя песня. Взрослыми стали ее дети. Только сейчас в полной мере ощутила Валентина их взрослость.

Пусть пишут. Она никогда не подгоняла, не торопила, но ученики знали: ровно за две минуты до звонка работу следует сдать.

Валентина подошла к окну: за стеклами — мелкий, промозглый — моросил дождь. Вдруг почему-то сжалось сердце, откуда-то, из неведомого тайника памяти, всплыли строки давно слышанной песни:

Сейчас, правда, поют — «мелкий». Тетя Настя любила петь эту песню. В той школе, куда Валентина «свалилась» нежданно-негаданно ровно тридцать два года назад, в такое же примерно время — здесь моросящие дожди обычны для ноября, а на родной Вологодщине стояла уже суровая, вовсю метелившая зима. Ровно тридцать два года назад…

Город засыпал. В окнах бревенчатых домов, темнеющих по обе стороны улицы, гасли огни. Люди берегли электричество. Берегли силы. К этому приучила война.

Валентинка грустно провожала взглядом знакомые места. Вот сквер, где она с девочками готовилась к экзаменам и где летом звучит веселая музыка. Над обнаженными деревьями высится купол кинотеатра. Увидит ли она все это, и когда? Едет в какое-то Взгорье. Кто может сказать, как там сложится?

Лошадь натужно тащила сани; полозья, скрежеща, пересчитывали промерзлые камни мостовой. Сидеть было неудобно, при каждом толчке Валентинка упиралась боком в острый угол расписного своего сундучка. Глухо вздрагивали струны завернутой в простыню гитары. Ветер, тонко подсвистывая, забирался в рукава, за воротник, холодил колени. Старое пальтишко плохо спасало от мороза. Еще не успели миновать город, а она уже основательно продрогла.

— Тебя как звать-то?

Валентинка вздрогнула: ну и басище у возчика! Хмурый, бородатый, в широченном тулупе, он приехал за ней в сумерки, молча уложил в сани вещички. За все время двух слов не сказал. Она уже начала его побаиваться.

— Кличут-то как, говорю? — снова спросил возчик.

— Валентинка.

— Так негоже теперь, ты ведь учителка, — строго сказал возчик. — Валентина, значит. А по отчеству?

— Михайловна.

— Будем, значит, знакомы, Валентина Михайловна. А я сторожую в школе, Семен, Нестеров сын. Ты к нам после учебы али из какого места перебираешься?

— После учебы. Я десятилетку кончила, — смущенно проговорила Валентинка. Она была не из робких и в другое время нисколько не испугалась бы этого дядьки в тулупе. Но сегодня все было смутно, сурово. Позади остался город, где все напоминало о маме, впереди ждали незнакомая школа, работа, о которой она пока мало что знала. И поторопилась добавить: — Я не сама, меня из районо к вам направили. И учиться буду, в институте, заочно.

— Так, так… — Возчик отвернулся, чмокая губами, что-то принялся выговаривать лошади.

Выехали за город, дорога нырнула в лес. Был он огромен, глух, весь засыпан снегом.

— Не замерзла, Валентина Михайловна? — снова заговорил возчик. — А то пробежись, согреешься. Может, ись хошь? Так у меня сухари припасены, оржаные.

— Спасибо, не хочу.

Валентинка сглотнула слюну, представив хрусткие, вкусно пахнущие сухари. Давно она не видела настоящего ржаного хлеба. Мама любила печь его сама. Вынет из печи каравай с треснувшей корочкой, отрежет пышущую жаром горбушку: «На, Валёк, пробуй». Нет мамы…

Холод пробирал не на шутку. Валентинка вылезла из саней, пошла по следу полозьев, который тут же засыпала пушистая пороша. Дядя Семен — так стала называть про себя Валентинка возчика — привязал к грядке саней вожжи, пошел рядом с ней.

— Годов тебе, поди, семнадцать, не боле? — спросил глуховато. — И родителев, видать, нет?