«Будаг — мой современник»

Будаг — мой современник

Эту книгу я посвящаю памяти Гумру-ханум — верному другу, жене, с которой более сорока лет прошел по этой земле

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

СЕЛО ВЮГАРЛЫ

Село наше раскинулось у подножья горы Салварты. С незапамятных времен здесь пролегли три дороги. С первых весенних дней, когда появляется возможность пройти по горным тропам, и до середины осени, когда горы становятся трудноодолимыми, по этим дорогам кочуют люди. Первые пешеходы появляются с лучами восходящего солнца, последних можно различить в сумерках, когда солнце давно спряталось, ушло за перевал. Весной кочевники-скотоводы поднимают на горные пастбища — эйлаги — бесчисленные отары. Летом проходят караваны, с которыми отправляются паломники на поклонение мусульманским святыням в Мекку, Кербелу и Мешхед. То тут, то там слышны зазывные крики бродячих армянских купцов. В дни мусульманских постов и праздников стекается по дорогам народ из окрестных селений в наше село — самое большое во всей округе, и его справедливо называют «Вюгарлы, имеющее пятьсот домов». Преувеличение, конечно, но как не возгордиться?

В Вюгарлы у меня было два друга, два врага, а также два недоброжелателя. Первым врагом была собака с необрубленными ушами, живущая в доме нашего соседа Алемгулу. Уши собакам обрубают, чтобы были злее, а этой оставили, но злости в ней — словно кроме ушей обрубили еще и хвост! Стоило выйти из дома, как она с хриплым лаем кидалась мне наперерез, наскакивала, свирепо скаля зубы. Мне казалось, что сию минуту она разорвет меня на части. На лай сбегалось множество собак со всей округи, и все они готовы были наброситься на меня. Я ненавидел ее и боялся.

Вторым моим врагом была наша собственная корова Хна. Другой такой коровы не сыскать на всем белом свете: не корова, а прожорливый речной сом с широкой пастью, никогда не знающий сытости. Хна начисто общипывала траву по обочинам дорог, объедала молодую люцерну, прокладывала тропинки в посевах ячменя, выискивала сочные травы на некошеных лугах, но желудок ее, как высохший колодец в пустыне, никогда не наполнялся.

Из-за этой проклятой коровы я должен был каждое утро подниматься с теплой постели и плестись на пастбище, пригонять ее к дойке и снова брести с нею за ворота. Если корову оставляли утром дома, она принималась жалобно мычать, будто целую неделю не видела ни травинки, и я выслушивал горестные причитания матери, которой хотелось одного: чтобы я хорошо пас корову и чтобы она давала много молока.

И пока пес отравлял мой покой, не было мне жизни. И пока корова мычала по утрам и по вечерам, не было у меня ни отдыха, ни сладкого сна. Не знать мне дороги в школу, не постичь мне азов грамоты. Почему? А вы послушайте — я расскажу. Мать считала, что парень моих лет, не маленький уже, вымахал, должен приносить семье какую-нибудь пользу и есть хлеб, заработанный им самим. Конечно, она была права, и я не стану жаловаться на родную мать.

А теперь о недоброжелателях. Одним из них была наша соседка Гызханум. Мама моя еще с молодых лет терпеть не могла пересуды и сплетни. А Гызханум поднималась раньше ворон, чтобы молоть своим языком. По утрам она обходила всех соседей и в каждом доме чесала языком до тех пор, пока у хозяев не темнело в глазах. Приходя к нам, она принималась перемывать косточки обитателям тех домов, где уже успела побывать, а заодно и тех, куда намеревалась попасть после нас. И сыпала проклятьями по адресу тех, кого не любила. И еще злило меня в ее россказнях то, что Гызханум постоянно расхваливала свою дочь Телли. И хотя Телли нисколько не походила на свою мать, а была скромной и тихой девушкой, да еще и красавицей, из боязни породниться с Гызханум никто не сватал бедняжку. Уже давно ее сверстницы, уступавшие ей и по красоте, и по уму, повыходили замуж, а Телли оставалась в родительском доме.

Однажды я брел за коровой на пастбище и только миновал соседнее гумно, чтоб свернуть к роднику, как столкнулся с Гызханум. Приоткрыв при виде меня лицо (до того закрытое платком), она улыбнулась мне и так затараторила, что я будто языка лишился, стою как околдованный, ни одного слова вымолвить не могу! А надо б как следует выдать ей, чтоб мои слова узлом в свой платок завязала, — но куда там!

Гызханум приподнялась на цыпочки, чтобы достать до моего плеча, вытянула шею и проникновенно проговорила:

— Я всегда мечтала о таком зяте! Сам аллах послал нам тебя! Ну как не подивиться мудрости нашей Телли? Скажу тебе откровенно, кто ищет, тот всегда находит! Вот и я: искала жениха для дочки, а вот он — ты!.. Если мечтаешь о красавице, похожей на белого лебедя, приходи к нам. Если ночами тебе снится быстроногий джейран, его ты встретишь в моем доме! Если лишили тебя покоя думы о нежной куропатке, присылай к нам сватов.

— Один говорил о горах, другой о садах, а ты о чем, тетушка Гызханум? — притворился я непонимающим.

Гызханум как-то странно хмыкнула:

— Не прикидывайся бестолковым! О тебе я говорю! Ведь ты не оставляешь в покое девушку!

Я с недоумением покосился на ее раскрасневшееся лицо и прибавил шагу, чтобы догнать Хну.

Гызханум быстро засеменила за мной.

— О чем ты, тетушка Гызханум? — снова прикинулся я простачком.

— Догадливому и намека достаточно! Меня недаром называют дочерью Гюлюмаги! Мое ухо не пропустит и шороха колышущегося под легким ветерком проса, мои глаза видят и то, что впереди, и то, что сзади. Как только посмотрю человеку в лицо, так и узнаю, что у него на душе. Ты на моих руках вырос. Сам с ноготок, а вздумал меня разыгрывать?

Я разозлился:

— О чем ты?

— В народе говорят: не таись, а прямо скажи: так, мол, и так, вышел на базар — показывай товар! Ты сам знаешь: во всем Зангезуре нет девушки красивее Телли! Не осталось ни одного уголка, ни одного села, откуда бы не присылали сватов к нам, порог моего дома стал глаже речного камня. Но зачем нам далеко ходить? Ты единственный сын своих родителей, вырос на наших глазах, и Телли — единственная наша с Азимом-киши дочь. Когда всевышний предрешал судьбы, он соединил и ваши имена.

Я понимал, какую петлю пытается набросить на мою шею соседка, но с детства мне твердили о почтительности к старшим.

— Тетушка Гызханум, — сказал я ей, — из меня купец плохой. К тому же мне рано идти на базар… и покупать нечего.

— А от моей бедняжки одни глаза остались: то она уставится на дверь в ожидании тебя, то льет слезы от горя. Мы с отцом были как громом поражены, когда Телли призналась, что тоскует по тебе. Вот и решил Азим-киши не придерживаться дедовских обычаев, а сразу поговорить с тобой. Ты что же — задумал что-то серьезное или просто швырнул палку в дерево со спелыми персиками? И учти, что я посоветовалась с твоей матерью, прежде чем поговорить с тобой с глазу на глаз!

Если б кто услышал со стороны наш разговор, непременно пристал бы ко мне с расспросами: «Ну, когда свадьба, Будаг?» А я ни разу в жизни еще не разговаривал с Телли! От такого бесстыдства я разъярился — какая там женитьба?! Я мечтал о сельской школе! Многие мои сверстники учились во вновь открытой в нашем селе русской школе. Я так хотел попасть в учительскую семинарию в городе!.. А тут женитьба! Особенно меня обидело, что соседка успела поговорить с матерью, а она ни словом не обмолвилась мне об этом разговоре. Как ни рано женятся у нас в Вюгарлы, но никогда еще не было случая, чтобы женили парня, которому меньше семнадцати; а мне не исполнилось и шестнадцати!..

Короче, не стану морочить вам голову всей этой чепухой! И потом: откуда я мог знать, что все, о чем говорила Гызханум, ложь? И никаких советов держать с Азимом-киши она не могла — ведь он уже полгода находился в Баку, работал, как и мой отец, на промыслах. Бедняга, наверно, сбежал от своей сварливой жены: в селе говорили, что, разозлившись на мужа, Гызханум морила его голодом! И с матерью моей ни о чем не договаривалась Гызханум. Но и в ту минуту я хорошо понимал, что болтливая наша соседка старается выставить свою дочь подороже на свадебных торгах. И хоть нас воспитывали в Вюгарлы в духе уважения к старшим, я решил, что скажу старой своднице все, что о ней думаю.

— Как тебе не стыдно самую красивую девушку села сватать за первого встречного, набивать ей цену, как будто она сама ничего не стоит! Болтовней о замужестве извела девчонку. Уходи, иначе ославлю тебя на все село, опозорю перед людьми! Ищи там, где потеряла, и не мешай мне пасти корову!

Гызханум побагровела, видимо не ожидая от меня такой отповеди, и какое-то время топталась у родника, уставившись в журчащий источник.

Замахнувшись палкой на Хну, я погнал ее выше в горы. Мне было жаль Телли: с такой матерью не совьешь гнезда!

Мы с Хной поднялись на скалу, похожую издали на голову упрямого барана. Отсюда Вюгарлы видно как на ладони. Да, большое и красивое село!.. «Вюгарлы» — «Поселение гордых»! Так оно и есть! Есть у нас парни — за день накосят сорок снопов ячменя и траву из ста садов сметут в стога. Наших молодцов никто не обгонит на скачках. Девушки словно нераспустившиеся бутоны, а невесты — как раскрывшиеся цветы. Хорошие люди живут в Вюгарлы, жаль только — моего отца давно уже нет в нашем селе. Когда я вижу мужчину, спешащего от дороги в сторону нашего дома, у меня замирает сердце. Мать часто мне повторяла, что отец живет в Баку и работает тартальщиком на промыслах хозяина Манташева. Я не знал толком ни что такое промысел, ни что такое тартальщик. Но почему отец не с нами? Почему он не пьет воду из одного из четырнадцати наших родников, такую холодную, что от нее ломит зубы?