«Весна Михаила Протасова»

Весна Михаила Протасова

О ПЕРВОЙ КНИГЕ ВАЛЕНТИНА РОДИНА

Каждый раз, когда мне приходится напутствовать начинающего автора, я думаю: обернется ли проба его пера настоящей работой в будущем, не подведет ли он тебя и читателя?

Такое сомнение вполне объяснимо, ибо нередко случается, что шаги начинающего, даже очень уверенные и твердые, сбиваются после на хромоту, не приносят повторения победы. Но трудно поверить, чтобы сам молодой автор не жил надеждой на новый успех. Тут дело в том, как он отнесется к себе, сколько приложит усилий к достижению поставленной цели. В этом ему должно помогать и доброе слово доверия, с каким была встречена его первая книга. И так приятно бывает узнать впоследствии, что доброе слово дало начинающему толчок большой побудительной силы! Смотришь, а новая книга вышла лучше, значительнее первой. Значит, ты не ошибся в скрытых возможностях автора…

Знаю Валентина Родина года четыре. Наше знакомство началось с его просьбы прочесть кое-что из сочиненного им. Прочел и увидел: автор серьезно берется за дело.

С тех пор я познакомился с многими его рассказами, повестями. Одни были слабые, другие — удачные. Была среди них и повесть, давшая название этому сборнику. Можете мне поверить, что прежняя «Весна Михаила Протасова» значительно отличалась от этой. Способность автора усваивать критические замечания (если они верны), перерабатывать их, обращать на пользу себе — способность счастливая.

Надо бы здесь заметить, что стремление писать у автора — от любви к лесу, к нашей сибирской природе вообще, от тех конфликтов, что неизбежно возникают между человеком, его делом и тем, как этот человек выполняет свое дело, как поступает по отношению к другим людям, как хозяйничает в природе — рачительно или бездарно… Автор любит людей хозяйственных, деловых, любит труд и образец в труде. Причем носители этих качеств у него люди яркие, щедрые, наделенные духом и чувством возвышенным. Сам автор полон заботы о таких людях, как полон заботы о лесе, о его сохранности, ибо только тогда можно ждать и от леса пользы — доброй, неисчерпаемой. Связанный с лесом профессией, Валентин Родин знает много о нем. Знает из первых рук.

В чем зерно повести «Весна Михаила Протасова»? В прямоте, доброте, честности ее главного героя. Конфликт молодого мастера лесоучастка с начальником Гребневым, этим матерым и меченным множеством выговоров лесодобытчиком, и состоит как раз в том, как поступать: честно решать производственные дела (да и житейские тоже) или идти обходным, а точнее сказать — подлым путем? В повести сталкиваются, если так можно выразиться, вопросы хозяйственности и халатности, попустительства. А корни этого зла у Гребнева пущены еще с той поры, когда он был фигурой куда более крупной, чем теперь.

«Были времена, когда на выездном катере Гребнева стояло пианино, а дорожным буфетом командовала черноглазая, горячая характером Сима… инженер сплава… Как вырвутся бывало на речной обской простор… Что там Стенька Разин со своими строптивыми гребцами и уворованной княжной! Под рокот мотора в триста лошадиных сил четверо суток качаются перед глазами солнце, вода, крутые береговые яры, дикие луговины, белые от ромашек, ночные звезды и Симочкины жгучие глаза… А стерляжья уха, а раскаты грома по речным плесам от безудержной пальбы во все, что плавало, летало и прыгало вокруг!»

Но не трогает его очерствевшей души годами сложившаяся картина: что «…бревна густой лапшой пересыпали береговой яр на трехкилометровом расстоянии», что «…дно запани, где на воде собирали плоты, было устлано затонувшим лесом, и, когда река мелела, бревна высокими пнями торчали из воды», что «…из десяти поваленных деревьев пять в лесу оставляют».

Да, в Ургуле именно так и поставлено дело. Лес там просто искореняют без пользы и смысла. На участке большой недочет деловой древесины, Гребнев боится контроля, комиссии и молит стихию помочь ему, как было уже не один раз: половодье сорвет, унесет лес — лови его в море, считай!

Есть у Гребнева Щучья курья, что-то вроде палочки-выручалочки. Там — сплотки бревен, абы как закрепленные ржавыми гнилыми тросами, как попало уложенные. И Гребнев посылает туда мастера… для отвода глаз наблюдать за характером реки, которая вот-вот должна тронуться.

Но мастер Протасов — иной человек. Для него народное добро есть народное добро. Его надо беречь. Для Михаила Протасова дурно налаженное производство — это варварское отношение к природе, будь то сброс неочищенных вод, нефти или сведение лесов. Победа остается на стороне Михаила. Этого требуют правда жизни, веление времени…

Положительный (но не святой) Протасов сильно влияет на Гребнева, заставляет его волноваться, искать пути сближения с молодым мастером, что само по себе уже имеет значение.

Я умышленно подчеркнул вначале, что автор любит человека житейского, честного, делового, душевного, ладного, словом, хозяина-рачителя. И в рассказах (особенно в «Бобровых») мы тоже видим эту черту…

Напутствуя молодого автора, всегда хочется быть чуть-чуть снисходительным к его первому творению, к нему самому. Но этого делать нельзя: мера искусства должна быть высокой.

Надеюсь, что и читатель разделит со мной приятное чувство: в литературу влился еще один ручеек, пусть не такой шумный и бурный, но чистый и со своим голосом.

Владимир Колыхалов

Весна Михаила Протасова

Калистрат Иванович Щеглов заслонился рукой от солнца — посмотреть, что делают люди за его огородом и почему там рокочет бульдозер.

«Теперь только бди да бди, а то и огород лесом завалят», — подумал он в заботе.

Когда пригляделся получше — от великого гнева в глазах все поплыло. Поспешил в избу, трясучими руками нашарил за печкой ружье и снова в огород к тем людям. Бороду клином выставил, глаза выпучены, ружьем потрясает, а слов нет — один хрип горловой…

Мастер нижнего склада леспромхоза Михаил Протасов и бульдозерист Литохин, как увидели разъяренного Калистрата Щеглова, его ружье, оставили жерди, которые было сняли с изгороди, и поскорей к бульдозеру, заскочили в кабину. Бульдозер взревел, быстро попятился от изгороди на безопасное расстояние, поднял свою лопату и загородился ею на случай, если дед пальнет.

К тому времени у Калистрата прорвался голос:

— Всех порешу! Только подступи к огороду… Ты мне подступи! Инвалида забижать вздумали, фронтовика?! Щенки! Я на вас жалиться не пойду! Сам управлюсь! Порешу всех!

Дед метался у разобранной изгороди, грозил ружьем, но стрелять не мог. Года три назад в стволе ружья раздуло патрон, и Калистрат выколотить его не сумел, только оборвал шляпку. Сходить в мастерскую ему было недосуг из-за неважности дела: в Ургульском лесничестве запретили охоту, сделали заказник, и ружье не требовалось.

Вспомнив об этом, дед несколько поутих, засомневался в своих силах, и, почувствовав это, Михаил Протасов решил вступить в переговоры. Он выпрыгнул из кабины, изобразил приветливую улыбку и осторожно двинулся к деду. Бульдозерист пошел следом. Так и двигались: впереди приземистый, но прямой, как шпилек, Михаил, за ним — высокий, увалистый Литохин.

— Не подходи! — срывая голос, закричал Калистрат. — Как есть обоих шлепну! Картечью заряжена…

— Ты что, дед, озоруешь? — остановился на полпути Михаил. — Не нужен нам твой огород. Вон, штабель обрушился и на запасной склад негде проехать. Дорогу через огород будем делать. Машины с лесом надо пускать, а разгружать места нет… — Мастер оглянулся на Литохина и, видя его полную поддержку, сделал еще несколько шагов. — К пахоте изгородь вам новую поставим и, опять же, первому огород вспашем… Ничего ему и не сделается…

Увидев, что дед опустил ружье и по своей глуховатости прислушивается к его словам, Михаил еще передвинулся к нему, разулыбался круглым, чернобровым лицом. Теперь их разделяла наполовину разобранная изгородь.

— Так что, Калистрат Иванович, успокойся — чего мы тут нарушим, то и построим. Заявляю без обмана и могу расписку в том дать.

Серые глаза мастера улыбались, а крупные зубы меж черноты короткой щетины усов и густых зарослей подбородка блестели ярко и нагловато. Калистрат приставил дробовик к ноге и, не находя еще нужных слов, взволнованно оглаживал седоватую бороду.

— У тебя, бесстыжего, совесть есть?! Глянь-ка кругом себя! Вон сколько лесу-то накострили, наворочали: ни проехать, ни пройти! Теперь уже до моего огорода добрались?.. Нет, ты вот не скалься, а посмотри человечьими-то глазами!..

Но Михаил и без того каждый день на работе глядел, как высокие штабеля бревен, завалы из сучьев и хлыстов березы, осины, сосны валом поднялись на задах Приречной улицы, теснили ее и грозили завалить весь поселок Ургуль по самые крыши. Апрельское солнце согнало снег, обтемнило всю эту валежь, и когда Михаил, невольно подчиняясь деду, поглядел — штабеля показались ему устрашающими. От старогодних остатков, от лихой вывозки нижний склад Ургульского леспромхоза был забит лесом до предела, да еще часть леса зимой была перевезена за Обь и уложена на Щучьей курье.

— Тебе, Калистрат Иванович, не впервые такое видеть, — согнав улыбку, вздохнул Михаил. — Не один ведь я наработал…

— Да кому нужна такая работа?! Прямо вредительство!.. Не один, не один… А ты не отвечаешь, что ли? — Борода Калистрата пикой снова уставилась в грудь Михаилу. — До чего дошло — штабеля разваливаются! А сколько лесу-то погноили… Хватит такое терпеть! Я вот напишу, куды следует, как вы с лесом варварничаете…

— Река вскроется — все в воду скатаем, поплавим. Будет порядок, Калистрат Иванович, — в надежде, что дед станет сговорчивее, твердо пообещал мастер и поглядел на бульдозериста. Тот одобрительно закивал.