«Бекболат»

Суюн Капаев

БЕКБОЛАТ

ПОВЕСТЬ

С ногайского перевел А. Волков

Известный ногайский писатель Суюн Капаев родился в 1927 году в ауле Эрки́н-Юрт. С детских лет С. Капаев хорошо знал богатый фольклор родного народа (до революции ногайцы не имели своей письменности). Героические образы эпических сказаний, афористичность и мудрость ногайских пословиц, философская глубина произведений народного творчества оказали заметное влияние на формирование творческого почерка С. Капаева.

По окончании Ставропольского пединститута С. Капаев работал учителем в аульской школе, редактором ногайской областной газеты, редактором в книжном издательстве.

Произведения С. Капаева — стихи, рассказы, романы — печатаются на родном и в переводе на русский язык.

В 1969 году в Ставропольском издательстве вышел на ногайском языке его роман для взрослого читателя «Бекболат». Книга рассказывает о пробуждении революционного сознания ногайского народа, о борьбе за установление Советской власти в ногайских аулах. Предлагаемая юным читателям повесть «Бекболат» является авторской переработкой одноименного романа.

Рисунки М. Соколова

НУРЫШ-АКАЙ

Я иду по степи. Высоко в небе хрустально звенит песнь жаворонка. Тропинка, извиваясь, то спускается в лощину, то взбегает на холм. Впереди виднеется цепь гор, и среди них величаво возвышается двуглавый Эльбрус, или, как называем его мы, ногайцы, Карлы́-та́у, то есть Снежная гора.

День чудесный, солнечный. Солнечно и у меня на душе. Я гляжу на Эльбрус и тихонько напеваю немудреную песенку:

А тропинка вьется и вьется и уже довела меня до предгорья. Слева течет небольшая, но звонкая речушка. Она бежит по каменистому руслу; словно играючи, забавляется с камнями. Один валун перемахнет, другой ласково погладит, омоет своей прозрачной водой, возле третьего вдруг сердито вспенится, забормочет.

Речушка впадает в Кубань — могучую, вечно бурлящую реку. На ее берегу раскинулся аул Кобанлы́, куда я теперь иду.

Удивительный край! В горах — снега́, лед, а здесь, у предгорья, — зной. Ослепительно блестят на солнце вершины гор.

Я взбираюсь на высокий холм, и передо мной открывается такой простор, что, хотя вокруг и никого нет, я от полноты чувств восторженно кричу:

— Салам але-ейкум!..

И вдруг в самом деле слышу, кто-то откликается:

— Алейкум салам! Алейкум салам!..

Нет, это не эхо. Голос хрипловатый, срывающийся, голос старого человека. Очевидно, где-то неподалеку пасется отара.

Прислушиваюсь. И верно — совсем близко слышится: «Р-райт! Райт!» Так у нас чабаны окликают овец.

Я оглядываюсь по сторонам: никого. Поднимаюсь на вершину холма и вижу в ложбине отару мериносовых овец и старика чабана, опершегося на пастушью палку — ярлы́гу. У ее ног лежит огромная дымчато-палевая овчарка.

Я спускаюсь с холма и иду к чабану. Подойдя ближе, узнаю своего старого знакомого Нуры́ш-ака́я.

Заметив меня, овчарка залаяла, со вздыбленным загривком и оскаленной пастью бросилась навстречу.

Старик посмотрел из-под руки в мою сторону и строго окликнул пса. Овчарка тотчас остановилась и, виновато понурив голову, пошла обратно, легла неподалеку от хозяина. А тот ворчливо выговаривал ей:

— Это же наш с тобой куна́к! Разве ты не помнишь, как прошлым летом он гостил у нас и лакомил тебя чуре́ками? Ах ты неблагодарный!

— Салам алейкум, Нурыш-акай! — поздоровался я.

— Алейкум салам! — ответил старик и подал сухую, морщинистую руку.

Я пожал ее обеими руками: так у нас выражают особое почтение к старшему.

Нурыш-акай — сухощавый высокий старик, с чуть раскосыми, живыми и ясными глазами — держится прямо, движения его хотя и медленные, но точные, еще полные силы.

Чабан опустился на траву, поджав под себя ноги, и дал знак, чтобы я последовал его примеру.

Нурыш-акай долго молчит, пропуская в раздумье свою редкую бороду через узловатые пальцы. Молчу и я: у ногайцев не принято младшим первым начинать разговор. А передо мной сидит один из самых уважаемых аксакалов.

Мне хочется курить, но и этого я не делаю: нехорошо дымить рядом с почтенным человеком.

Нурыш-акай посмотрел из-под мохнатых бровей и, очевидно, все понял.

— Ты, кажется, куришь, сын мой? Давай и я попробую твой табак.

Мы закуриваем.

— Ну, какие новости на свете? — спрашивает аксакал. — Что там у вас в городе?

— Да, кажется, все по-старому, Нурыш-акай.

Аксакал несогласно качает головой и говорит поучительно:

— Никогда, сын мой, новый день в жизни человека не может быть таким, как вчерашний… — И вдруг: — Райт! Райт! — окликает он овцу, которая отделилась от отары и направилась к ручью.

Овца не слушается, и тогда чабан дает знак собаке. Овчарка вскакивает, бежит наперерез овце, та тотчас поворачивает обратно.

— Нет, сын мой, новый день несет с собой людям новое, — продолжает свою мысль аксакал. — А человек с каждым восходом солнца становится мудрее умом и сердцем. Вот доживешь до моих лет — поймешь это.

Старик умолк. Снял войлочную шляпу, вытирает бритую голову.

Солнце печет, горячий воздух сушит рот, горло. Я, как и овцы, поглядываю в сторону ручья. Нурыш-акай подает мне фляжку с водой, и я с наслаждением пью холодную, освежающую влагу и чувствую, как все во мне оживает — каждая жилка, каждая клеточка.

Старик посматривает из-под руки на горы. Там, у вершины Бекбола́т-кая́, кружатся тучи.

— Чуешь, как душно? К вечеру гроза будет, — говорит Нурыш-акай, не отрывая глаз от скалы, нависшей над пропастью.

Он долго смотрит на горы, как бы что-то вспоминая, потом спрашивает:

— Приходилось тебе бывать у той скалы? — кивает он на Бекболат-кая.

— Однажды проходил мимо…

— А обратил внимание, из какого камня она?

— Кажется, обычный… — осторожно говорю я.

— О нет, сын мой! Камень этот не разобьешь и самой тяжелой кувалдой. Что твой болат — сталь! — восклицает старик.

— Да? — с нарочитым удивлением спрашиваю я, чувствуя, что аксакал хочет поведать мне какую-то интересную историю. — Отчего же она такая крепкая, акай?

— Потому что вобрала в себя силу батыра. А тот батыр был духом крепче, чем болат.

Старик помолчал, будто прислушиваясь к чему-то далекому-далекому. Потом сказал:

— Если хочешь узнать о нем, приходи ко мне на кошару.

Три ночи я провел на кошаре у костра под звездным небом. Три ночи рассказывал мне аксакал о бесстрашном батыре и его подвиге.

Вот эта история.

Часть первая

Прошли теплые грозовые дожди, и за какие-нибудь два-три дня все неузнаваемо преобразилось. Горы, долины, балки, ущелья затуманились дымкой от распустившейся листвы. Буйными травами покрылись предгорные луга. Зацвела белая полынь на склонах холмов.

Широко и привольно пасся табун чистокровок мурзы Батоки́ в долине предгорья.

Молодой табунщик Бекбола́т — смуглый, черноглазый, с бровями, почти сросшимися у переносья, — легко выпрыгнул из седла, разнуздал коня, привязал за луку повод и потрепал по холке своего любимца. Конь повернул голову, как бы спрашивая: «Можно?»

— Иди, иди! — кивнул парень.

И Елепте́с легкой рысцой побежал к табуну.

Бекболат взобрался на холм, сел на пригретый солнцем камень.

Внизу по лугу рассы́пался табун. Вдали виднелся аул. Бекболат видел свою саклю: она стояла третьей с края.

Ему всего лишь шестнадцать, а мурза считает его лучшим табунщиком и доверил пасти чистокровок — знаменитых кабардинских лошадей. А давно ли он, Бекболат, носился босоногим мальчишкой по задворкам с дружками Батырбе́ком, Амурби́, Исо́й? Играли в альчики[1], а во время уразы́, когда старшие постились и ели лишь только на заре и вечером, ходили по саклям и славили хозяев. Те давали им кто монету, кто чурек.

Помнит Бекболат себя и совсем еще маленьким — лет пяти.

Вот он долго-долго смотрит в окно и, наконец увидев вдали всадника на рослой гнедой кобыле, со всех ног бросается на улицу и, вздымая босыми ногами дорожную пыль, бежит навстречу отцу. Тот подхватывает сына, сажает впереди себя, и так они едут к дому. Шагом. Но мальчику хочется прокатиться вскачь.

— Быстрее, ака́й, быстрее! — просит он.

— А не упадешь?

— Нет. Я хочу быть джигитом!

— Ну тогда можно: джигит должен быть смелым, — пряча в усы улыбку, говорит отец и пускает кобылицу рысью.

Восторгу мальчика нет предела.

А ночью ему снится, как он несется во весь дух на чистокровном кабардинце, обгоняя дружков, Батырбека и Амурби.

Утром он провожает отца.

Перед тем как уехать на пастбище, Али́м сажает сына на коня, делает круг-другой по двору и уж потом отправляется в предгорье. Бекболат смотрит ему вслед до тех пор, пока отец не скрывается в балке. Тогда малыш с ловкостью кошки взбирается на акацию и еще долго провожает взглядом отца.

Иногда Алим возвращался в аул рано и разрешал сыну вести коня на водопой к Кубани. Гнедая терпеливо выносила удары пяток мальчика, лишь прядала ушами.

У реки Бекболат часто встречался со своим ровесником Арсланбе́ком, сыном мурзы Батоки.

— Эй, ты! Смотри, как твоя кляча взмутила воду! А ну убирайся отсюда, ишак! — кричал Арсланбек, толстячок на коротких ножках, с бусинками черных острых глазок.

— Сам убирайся, жирный кабан! — отвечал Бекболат.

— Ах, так!