«По зрелой сенокосной поре»

По зрелой сенокосной поре

ЗЕМНОЙ ПОКЛОН

Я хочу услышать сейчас, напутствие друга.

По флотскому обычаю пусть скажет он на дорогу:

— Полфута под килем тебе, старина!

И пусть ветер и буря!.. — с веселой песней я ставлю парус. Пускай несется мой утлый челн воспоминаний к городу, в котором на исходе июня зацветают липы…

Город своей мечты, наверное, есть у каждого — город юности и любви. А может, это и не город, а размашистое, как весенняя ярмарка, село в ковыльной степи или на бойком сибирском тракте, тихая приземистая деревушка возле лесного ручья или горный аул, где прохладные сакли будто связаны тонкими бечевками каменистых троп…

Где б ни была та родная сторонка, ей всегда место в нашем сердце.

Бывает, иногда вдруг покажется, что потерялась туда дорога, песком забвенья перемело памятные стежки в прошлое. От такого чувства горько сердцу, и, словно в беззвучном крике, долгом, как журавлиный клин в осеннем небе, зайдется оно печалью.

В искуплении какой-то непрощаемой вины захочется преклонить голову перед отчим порогом. И тогда, в час душевной тоски и кротости, мелькнет перед глазами слабое, зыбкое виденье — мать провела усталой, натруженной шершавой рукой по твоей щеке… То почудится сиплый, как всхлип жалейки, предутренний крик молоденького, нераспевшегося еще петушка, когда по зябкой росной мураве убегал с удочкой к дремотно-спокойным и таинственным омутам. А то, как наяву, скрипнет очеп, полусонно зазвякает цепь и по стенам колодца гулко, с дребезгом полетит порожнее ведро озабоченной до, свету молодайки…

Милая родина.

Милая грусть.

милая Русь!

Во время невзгод и тяжких испытаний мы обращаемся к тебе, и ты возвращаешь нам свою прежнюю любовь, врачуешь раны. Ты великодушна к нашим слабостям и за добрые наши дела щедра на славу.

Слабому, кто припал к твоей груди, ты дашь силу.

Мученика и страдальца утешишь.

Стоящему у росстани укажешь путь.

Заблудшему засветишь в ночи огонек.

Страшным укором

станет имя твое изменнику, трусу и подлецу.

Такие будут бежать твоей земли, и — где бы ни настигла их смерть — всем чужими, непрощенными уйдут они из жизни.

Горсть земли твоей, родина, и ныне, и присно, вовеки будет пухом для верных детей твоих.

Тяжелее могильной плиты ляжет она на грудь неверных.

Так было, так есть, так будет.

И никто не преступит извечный закон.

Потому что она у каждого одна — Родина, она одна в ответе за всех нас.

И не в заплечном рюкзаке носим ее, а в сердце. И ноша эта не тянет, если чист помыслами и делами.

«Когда станет тебе трудно, невмоготу, — говорил мне в далеком детстве старенький мудрый дедушка, — ты отодвинь, как недоеденный хлебушко, все заботы и хотя бы мысленно обратись из своего далека к родному порогу. И если уже не будет тех рук, что ласкали и пестали тебя, и время уже источит стены отчего дома, ты все-таки обратись душою к родимой стороне, поклонись синему вечернему небу, и звездам, и полям, что кормили тебя, и воде, что поила тебя, и всему миру поклонись».

И из этого своего далека я соглашаюсь с ним:

не тяготят и не печалят сердце святые поклоны.

Земные поклоны.

Теперь и не знаю, что быль тут, что небыль, но все одинаково дорого мне, всему, о чем думаю, то тревожно, то радостно отзывается душа.

Так садовник ценит и любит, и мысленным взором лелеет уже будущий плод, хотя семя едва проросло и не укрепилось корнями в почве. И тот, кто землю чует, хорошо знает: сторицей воздастся садовнику за все волнения и труды его.

Мой город…

Тихие одноэтажные улицы деревянных и каменных домов с крышами под железо и черепицу.

Узенькие тротуары возле заборов и ровные мостовые залиты темным, как вишневый сироп, асфальтом, от которого — чем яростнее печет солнце, тем острее пахнет гудроном и смолою.

Запахи эти особенно хороши осенью, в тягуче спокойные дни бабьего лета, когда и центр города, и окраины завешаны и перевиты густой паутиной, точно серебристой вискозной нитью. Пахнет гарью первых листвяных костров, смолою сосновых стружек, и далеко разносятся дребезжащие, тревожные звонки трамваев. В белесом, как паутина, небе высоко-высоко серебристые самолетики оставляют след, похожий на след торпедных катеров в море…

Осенью, как ни в какую другую пору, кажется, что город похож на большую строительную площадку, где всяк занят своим делом, своим трудом, и что скоро вот — день еще или два! — работы завершатся и можно будет въезжать в новый, просторный и светлый дом.

Но то осенью…

А летом, в конце июня, после теплой дождливой ночи разом зацветают старые липы, и каждая гудит, подобно пчелиному улью. Мед золотисто-белых соцветий хмельным праздничным дурманом застилает голову. От запаха горячего асфальта и от горячей сухой пыли, поднимаемой раскаленным солнцем и ветром, саднит и першит в горле. И убежал бы, скрылся бы от этого удушья до ночи, но каблуки вязнут в топком асфальте, словно в зыбучих песках.

К вечеру следы застывают, ямочки от каблуков похожи на горошины дождевых капель, пробивших мягкую шаль дорожной пыли. И хотя свежеет, липы пахнут по-прежнему густо и терпко, но уже не шумят пчелами, разве только иногда слышен возле них полет припозднившегося работяги шмеля, летящего низко, как бреющий бомбардировщик.

Тихих улиц и высоких раскидистых лип на каждый мой приезд в городе все меньше. Тихих старых улиц с темными от густой зелени садами и палисадниками, где пионы в сумерках похожи на разноцветные воздушные шары, привязанные у самой земли к кустам, с каждым разом становится меньше, потому что новые улицы растут в городе, как грибы после дождя, и, тоже как грибы, похожи одна на другую. Теснят они старый город.

Раньше четыре натруженных, точно спины крестьянских волов, большака прореза́ли город с востока и запада, с севера и юга. Синь, зелень, голубизна церковных куполов над городом, над большаками издали манили путника. Теперь и купола и большаки потерялись в новостройках. Радиальные и кольцевые трассы, проспекты перепоясали город, точно пулеметные ленты красноармейскую грудь. Лишь светлая Орлея-река изменилась мало. Может быть, только еще выше стали ее обрывистые кручи. Они покрыты все такой же бурьянной пестрядью, чащобой сирени, боярышника, черемухи и яркими лопухами мать-и-мачехи, отцветшей сразу за паводком. Серая зелень, дикое коренье укрывают лазы черных пещер, в которых блукали, да и теперь, наверное, блудят самые бедовые мои земляки-сорванцы.

Уже нет над Орлеей-невестницей низких, гладко оструганных деревянных мостов, похожих после дождей на отбеленные холсты. Вместо них серые чугунные пролеты, будто навеки застывшие здесь на массивных каменных быках. Над ними от сумерек до рассвета размеренно-холодное свечение ртутных ламп. Такое холодное, что мнится: под неэлектрической луной уютнее.

Впрочем, что ж горевать? Сами, своими руками строили, стало быть, новое лучше. Только трудно привыкать к городу сызнова. И, возможно, чтобы любить его таким, как есть, не надо было покидать его?!

Потом, немного позже, я скажу, что здесь произошло в канун моего приезда. Вероятно, это следовало сделать сразу, как только взял в руки перо, но, собираясь на родину, разве думал я о несчастье?..

Не помню как, когда стал я узнавать город заново. Было такое ощущение, какое бывает, если входишь в собственную квартиру и видишь, что она обставлена новой, элегантной и модерной мебелью, кругом блеск, лоск, но нет привычных взгляду предметов, ничего, что дорого, близко…

Да, таким показался мне город.

На каждом шагу:

Цвет… свет…

Стекло… реклама…

Бетон… асфальт…

По асфальту троллейбусы причмокивают влажными губами шин.

Новая остановка: Дворец пионеров имени Юрия Гагарина.

Яркие пионерские галстуки… Им улыбаешься. Пионерия не изменилась! Неровными рядами, сбиваясь с ноги, идут дружины под дробь барабанов и хрип простуженного горна. Поют хорошо знакомое: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы — пионеры, дети рабочих!..»

За Дворцом пионеров — Дом Советов: высокие этажи, высокие римские колонны… Перед зданием, среди геометрически точно расчерченных цветников — Ленин. Памятник со старой площади у театра, — теперь он стал как будто выше. Над Лениным, над Домом Советов, над городом — алый стяг. И хочется остановиться, от честного пионерского сердца отдать салют!

А от Ленина далеко видно. И сам город, какой-то зеленовато-голубой после дождя, широко распластавший над Орлеей крылья проспектов, и дымящие трубы заводов, и землистые башни элеваторов за городскими окраинами. Еще дальше — желтые ленты полей, загривок темного леса и бесконечно прозрачный, призрачный горизонт.

На дорогах — троллейбусы, «Волги», юркие «Москвичи», громоздкие «МАЗы». Маленькие «Запорожцы» бесшумно скатываются под горку к мосту, — будто капли дождя скользят по стеклу асфальта.

Во всем свой ритм.

Четкий, здоровый, естественный и органичный — как продолжение самого города.

скрип тормозов.

Вой сирены…

вой сирены.

Двадцатый век…

двадцатый.

Светлой памяти Милены,

подруги моей юности,

посвящаю эти строки.