«На сибирских ветрах. Всегда тринадцать»

Александр Бартэн

НА СИБИРСКИХ ВЕТРАХ

ВСЕГДА ТРИНАДЦАТЬ

АНИСИИ ИОСИФОВНЕ, МОЕЙ ЖЕНЕ, ПОСВЯЩАЮ

НА СИБИРСКИХ ВЕТРАХ

Из хроники города Новинска

Дорогие друзья ангарчане!

Много раз, работая над этой книгой, вспоминал я ваше гостеприимство. Не жалея сил и времени, знакомили вы меня со всем примечательным в вашем городе. Примите сердечную признательность. Без этой помощи я бы не справился с работой.

Условимся, однако, чтобы не возникало разочарований или кривотолков: книга написана о другом городе — не об Ангарске, а о Новинске. Таково писательское право: со всей пристальностью всматриваясь в реальную жизнь, затем построить собственный город, населить его собственными героями.

Где же он, мой Новинск? Затрудняюсь ответить точно: то ли совсем вблизи от вас, то ли несколько поодаль. Но, право же, дело не в этом, и не частные совпадения определяют сходство. Оно, это сходство, в неизмеримо большем.

На безоглядных просторах Сибири, под ветрами, дерзко мчащимися и вздымающимися круто, здравствуют, растут, набирают силу молодые соцгорода. Такие, как Ангарск, как Новинск...

Впрочем, тут уж не сходство, а единый, всеобщий закон развития советской жизни!

Глава первая

Николай Андреевич Кубасов — председатель Новинского горисполкома — прилетел в Ленинград к вечеру. Звонить в Институт градостроительного проектирования было поздно. Попробовал связаться с архитектором Тропининой, руководившей новинским проектом. На дом позвонил. «Нету мамы, вернется поздно!» — тоненько отозвался детский голосок.

«Удивительный случай! — усмехнулся Кубасов. — Вечер без забот!» Но тут же вспомнил о поручении. Кирилл Прокопьевич Ишимов, предшественник по работе в исполкоме, просил из рук в руки передать письмо архитектору Левинскому: долгие годы связан был он с Новинском, пока не сменила его Тропинина. Ну а коли так — прохлаждаться не к чему. После труднее будет выбраться, дела закрутят!.. Часу не прошло, как Кубасов вышел из гостиницы, и сразу ощутил прилив той особой бодрости, что сопутствовала каждому приезду в Ленинград.

Стояли белые ночи. До позднего часа небо почти не меркло, сохраняло жемчужную мягкость. Вода в Неве — то глянцевито-оловянная, то мерцающая закатным багрянцем — перекатывалась плавными волнами. По ним скользили нарядные прогулочные пароходики. Неслись «ракеты», распластав плавники-крылья. Проходили буксиры — натруженно сигналя, шумно бурля винтами воду.

Набережная, на которую вышел Кубасов, обрамлялась арками Адмиралтейства. Многолюден был поток пешеходов: в белую ночь ленинградцев не тянет ко сну, приезжих — подавно. Молодежь, собираясь группами, затевала песни, звенели гитары. Длинноволосый юнец, взобравшись на гранитный парапет, комично взмахивал руками: одновременно и дирижировал и балансировал. В сторонке вальсировало несколько девичьих пар...

Подойдя к подъезду одного из многоэтажных домов, выходивших фасадами на набережную, Кубасов в нерешительности остановился. Только сейчас, посмотрев на часы, он сообразил, что время уже изрядно позднее. «Но ведь я же всего на минуту. Извинюсь, вручу письмо и назад!»

Поднялся на третий этаж. Медная дощечка на дверях гласила: «Академик Викентий Александрович Левинский». Нажал кнопку звонка.

Левинский сам отворил. Удивления не высказал. Напротив, радушным жестом пригласил войти:

— Добро пожаловать, Николай Андреевич. От Ольги Викторовны Тропининой слыхал, что должны приехать. Когда изволили прибыть? Нынче вечером? Другими словами, это ваш первый ленинградский визит, и прямо ко мне? Польщен!

— Время только поздноватое, — сказал, здороваясь, Кубасов. — Одно оправдание: пришел не с пустыми руками. Вместе с сердечнейшим приветом привез письмо от Кирилла Прокопьевича Ишимова.

— Вот как? Прошу в кабинет. Давайте письмо!

Тут же прочел, вскрыв конверт.

— Ого, вопросов сколько! Сразу не ответишь, с мыслями собраться надо!

Задумался, тень легла на лицо.

— Отвечу, обязательно отвечу, но позже. Так и передайте. Как чувствует себя Кирилл Прокопьевич?

— Хоть ноги и подводят, не теряет бодрости. Начал писать хронику города Новинска. С головой ушел в эту работу и, считаю, вполне своевременно. Скоро нам уже двадцать пять лет!

— Двадцать пять? По-вашему, это много?

— Что вы, Викентий Александрович! — рассмеялся Кубасов. — У Маяковского как сказано? «Лет до ста расти нам без старости!» Но я другое имею в виду. Удивительна неудержимость времени. Кажется, только вчера первые корпуса комбината закладывали. А ныне наш Нефтехимический на полтора миллиона рублей в год дает продукции, всю новинскую жизнь определяет собой. Да и остальные предприятия в хвосте не тянутся. Индустриальным городом сделался Новинск.

Левинский отозвался кивком и обернулся к фотопанораме, висевшей над его рабочим столом: таким был Новинск в пору, когда определялось лицо города, — темная зелень таежной сосны и вкрапленные в нее кварталы светлых, привольно поставленных зданий.

— Часто любуюсь, Николай Андреевич. Часто мысленно переношусь.

— Зачем же мысленно? Всегда рады встретить.

— Поздно. Отъездился.

— Нынче ездить не надо. Самолет доставит за считанные часы.

— Все одно: и отъездился и отлетался!

Верно: архитектор был стар. Стар, худощав, даже иссушен. Глаза терялись в глубоких впадинах. Разительный контраст с коренастым, крепко сбитым Кубасовым. Этот был в расцвете сил: во всем ощущалась энергия — в линии лба, носа, подбородка, во взгляде светлых, притягательно-настойчивых глаз.

— Между прочим, — продолжал Левинский, — видел я вас недавно, Николай Андреевич, в одной телевизионной передаче. Не ошибаюсь? Было такое?

— Было, — признал со вздохом Кубасов. — Действительно, уговорили выступить по центральному телевидению. Знали бы, однако, что потом разыгралось. Недели не прошло, как в наш исполком хлынули письма. Триста пятьдесят четыре письма. Вот сколько обнаружилось охотников переселиться в Новинск!

— Что же тут огорчительного? Или больше не нуждаетесь в рабочей силе?

— Нуждаемся. Но с жильем все еще затирает. К тому же, избиратели шлют наказы, требуют покончить с гиблыми поселками. Вы же должны помнить, Викентий Александрович, эти поселки. И впрямь гиблые: от начальных лет сохранились!.. Вот и крутимся и вертимся. И переселение из поселков изволь обеспечить, и хозяйственникам потачки не дай. Они ведь как рассуждают, хозяйственники? Дескать, с городской эстетикой повременить можно. Пускай и неказистой будет домовая коробка — только бы была, только бы лишние жилые метры обеспечила.

— Позиция! — хмыкнул Левинский. — Если поддаваться такой тенденции...

— А мы не поддаемся, — заверил Кубасов. — На этот счет мнение у нас единое — и в городском комитете партии, и в горисполкоме. По этой причине и сейчас приехал. Нет у нас возможности дальше задерживаться с застройкой новой городской площади. Участок для нее зарезервировали, а он кое-кому как бельмо на глазу, да еще аппетиты разжигает. Ну, с этим, положим, справиться можно. Хуже то, что развязки транспортные тормозятся. Крайне нуждаемся в этих развязках, чтобы рабочему люду обеспечить наилучшее сообщение с предприятиями. Завтра с утра отправлюсь в институт и буду добиваться, чтобы досрочно сдали документацию. Знаю, договориться не просто будет. Все равно не отступлю! — И спохватился: — Заговорил я вас, Викентий Александрович. За полночь уже.

— За полночь? Но какая же это ночь?

Стеклянным фонарем кабинет смотрел на Неву, и над ней готовилась загореться заря. Пока ее розоватость обозначилась лишь на краю неба. Жемчужная потаенность еще обволакивала притихшие набережные. Но от минуты к минуте розовое возобладало над жемчужным, и первая чайка уже летела над водой в затяжном вираже...

— Я пойду, Викентий Александрович.

— И думать не смейте. Сейчас приготовлю чай.

От чая Кубасов отказался, но все равно уйти не смог: вопрос за вопросом — старый архитектор жадно осведомлялся о нынешней жизни Новинска.

— Кстати, как здравствует Дмитрий Дмитриевич Золотухин? Все так же крепко держит в руках бразды начальника управления строительства?

— Держит, — коротко отозвался Кубасов.

— А почему же одни приехали? В прошлый раз, помнится, был с вами секретарь городского комитета партии.

— Совершенно верно. На этот раз Дениса Петровича Бурмина дела не отпустили.

И опять вопросы, множество заинтересованных вопросов. Заря горела вовсю, когда Кубасов попрощался наконец с гостеприимным хозяином.

Выйдя на набережную, глубоко вдохнул свежий воздух. Редкие машины проносились с мгновенным шорохом. Все розовело вокруг — гранитная береговая кладка, старинное здание Кунсткамеры на противоположном берегу, легкие облака, обрисовавшиеся в высоком небе. Шагалось звонко и легко.

Утром, придя в институт и поднявшись в мастерскую (не первый раз подымался, знакомой была дорога), Кубасов сразу увидел Тропинину и Левинского.

— Ага! — вскричал старый архитектор. — Опередил я вас, Николай Андреевич. Из солидарности, ради поддержки пришел!

— Сын передал мне, что вы звонили, — сказала Тропинина. — В кои-то веки на концерт выбралась.