«Творчество»

Александр Бартэн

ТВОРЧЕСТВО

Роман

ПОСВЯЩАЮ МОЕЙ МАТЕРИ

...Мы ждем от вас больших полотен. Мы хотим, чтобы они не были простыми фотографиями. Мы хотим, чтобы в них была вложена страсть. Мы хотим, чтобы они волновали нас и детей наших. Мы хотим, чтобы они вселяли в нас радость борьбы и жажду новых побед. Мы хотим, чтобы они открыли новое лицо нашей страны, преображенное тяжелой индустрией. Мы хотим, чтобы они показали края и республики, где царили раньше глушь и невежество и где сейчас цветет радость творческого труда. Мы хотим, чтобы вы показали людей нашей страны — героев и рядовых участников нашей стройки.

(Август 1935 года. Открытое письмо советским художникам. Письмо подписали 1500 ударников — рабочих, мастеров, техников, инженеров Сталинградского тракторного завода имени Ф. Дзержинского)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В это утро Веденин проснулся по-обычному рано. Оберегая сон жены, тихо выскользнул из спальни. Через полчаса поднялся в мастерскую, отделенную от квартиры внутренней деревянной лесенкой.

И все же в мастерскую пришел вторым: Никодим Николаевич, помощник Веденина, был уже там.

— Доброе утро, Никодим Николаевич!

— С добрым утром, Константин Петрович! День обещает быть превосходным!

Веденин распахнул окно. Солнце подымалось над кровлями, окна на противоположной стороне площади горели первыми лучами... Свежий воздух, наполненный запахом молодой листвы (круглый сквер зеленел посреди площади), ворвался в просторное, гулкое помещение мастерской, ветерком коснулся холстов: они висели на стенах, стояли на мольбертах, а некоторые, еще не тронутые кистью, только еще натянутые на подрамники, лежали в углу.

— Хорошее время, — подумал Веденин, — чтобы скорее начать работу!

И откинул занавеску, закрывавшую большой холст.

— Что ж, Никодим Николаевич, приступим к новому дню!

Оба погрузились в работу. Веденин с начала года занят полотном, изображающим сталелитейный цех. Никодим Николаевич исполнял копию с последней картины Веденина «Лесорубы соревнуются».

Во время работы художники были молчаливы. Лишь иногда Никодим Николаевич заботливо озирался на Веденина.

Для своих пятидесяти двух лет Веденин выглядел моложаво. Живой блеск темно-серых глаз освещал энергично очерченное лицо. Волосы, зачесанные на прямой пробор, чуть тронуты были сединой. Высокая, худощавая фигура отличалась подвижностью.

Никодим Николаевич на добрый десяток лет был моложе Веденина, но из-за блеклого, морщинистого лица казался более пожилым. Впрочем, во время работы его лицо удивительно менялось: возникала обрадованная, немного наивная улыбка, и даже низкорослая, тшедушная его фигура приобретала неожиданную горделивую осанку.

Часа два работали, не проронив ни слова. Затем, на несколько шагов отступив от мольберта, Веденин вполголоса произнес:

Никодим Николаевич вопросительно обернулся.

— Все еще не то! — повторил Веденин.

Отбросил кисти и устремил на свой холст долгий взгляд.

Вздымая каскады слепящих искр, лилась из мартеновской печи огненная струя металла. Наверху, на мостике, — фигуры плавильщиков, маленькие фигуры в соотношении с огромным телом мартена. Внизу же, вокруг ковша, силуэты литейщиков. И такой ярчайший свет излучает хлынувший металл, что им озарен весь пролет цеха — до самых стропил, до самой кровли, под которой, на головокружительной высоте, бьется алое полотнище знамени.

Даже сейчас, в незавершенном виде, в некоторых местах лишь обозначенное отдельными мазками, грубыми угольными контурами, — даже сейчас полотно отличалось уверенным живописным мастерством.

Однако Веденин снова повторил:

— Еще не то!.. Не так!..

— Я не решаюсь, Константин Петрович, быть критиком...— начал Никодим Николаевич.

— Напрасно! Мы же давно работаем вместе. Вы должны знать, что я никогда не был любителем внешних эффектов.

— Внешних эффектов? — переспросил Никодим Николаевич. И возмущенно вдруг взмахнул руками: — Как вы можете говорить о внешних эффектах? Ваше полотно так ярко передает.

— И все же что-то еще не найдено. Что?.. В колорите ошибка? Или в композиции?.. Не знаю еще. Но должен найти!

Веденин снова схватился за кисти. Через некоторое время заглянула Нина Павловна.

— Тебе звонили, Костя, из союза. Просили напомнить: на два часа назначено заседание правления.

— А Зоя, даже не позавтракав, убежала в институт. Сегодня у нее последний зачет.

— Желаю успеха, — нетерпеливо кинул Веденин.

Вторично Нина Павловна зашла в мастерскую уже в дневные часы, проводив Веденина.

— Вы бы отдохнули, Никодим Николаевич. Принести вам чаю?

— Бога ради, не утруждайтесь. Мне обязательно нужно сегодня...

— И Константин Петрович и вы последнее время так много работаете...

— А как же, Нина Павловна! Существуют сроки — самые реальные, самые жесткие. Константин Петрович должен поспеть к открытию выставки, а я... Копию ждут. Самое позднее, должна быть готова к середине июля.

Никодим Николаевич спрыгнул с подставки, на которой стоял перед холстом, вытер руки.

— Разумеется, я не могу сравнивать свою работу с тем, чем занят Константин Петрович. Но и у меня свои трудности. Взгляните, как легко, как прозрачно написана студеная дымка воздуха... А эти солнечные блики, перебиваемые морозным дыханием лесорубов... В копии это легко огрубить. Но я не допущу!

Никодим Николаевич собирался снова подняться на подставку. Нина Павловна его остановила:

— Я хотела спросить. Вам не кажется, что Костя... что Константин Петрович как-то переменился?

— Переменился?

— Да. Может быть, не совсем точное слово. Я не говорю, что он стал другим. Но иногда мне начинает казаться... Всегда был таким жизнерадостным, а теперь... Как будто его тяготит какое-то беспокойство.

— Нет, это не так, — ответил, подумав, Никодим Николаевич. — Все дело в том, что Константин Петрович увлечен новой картиной. Вы же знаете, как строго относится он к своей работе. А эта картина — она особенно ответственна по замыслу, особенно сложна по живописному заданию. И не будем забывать — готовится для всесоюзной выставки!.. Нет, Нина Павловна, вам не о чем тревожиться!

...Веденин пришел в Союз художников за четверть часа до начала заседания. Подойдя к дверям секретариата, услыхал громкие голоса. Прислушался и различил резковатые интонации председателя союза Голованова.

— Ага, это ты? — обернулся Голованов навстречу Веденину. — Очень хорошо. Присоединяйся к нашему разговору.

Он беседовал с художником. Это был пейзажист средних лет, с той наружностью, о которой трудно сказать что-либо определенное: индиферентное бритое лицо. Впрочем, сейчас лицо художника выражало раздраженность: разговор, повидимому, был неприятным.

— Повторяю, — сказал Голованов, — средства, отпущенные для творческих командировок, в этом году исчерпаны.

— А что же делать тем, кто не попал в число избранных? Оказаться в простое?

— В простое?

— А как же! Если вы отказываетесь...

— Правильно. Не имеем средств. А имели бы — все равно я высказался бы против предоставления вам командировки.

— На каком основании? Я имею такое же право...

— Право? Кроме прав, существуют и обязанности. Разве мы, ленинградские художники, не обязаны запечатлеть новый облик нашего города?

— Что касается меня, — досадливо перебил художник, — я достаточно поработал...

— Достаточно? — не без сарказма переспросил Голованов. — Вы подразумеваете количество этюдов?.. Давайте припомним, чему они посвящены. Я-то помню!.. Аллея Летнего сада, Нева с видом на шпиль крепости, горбатый мостик через Фонтанку, снова шпиль — на этот раз адмиралтейский, опять Летний сад... Вы считаете, что ленинградский пейзаж этим ограничивается?

— Я считаю... — вспыхнул художник.

— Нет уж, позвольте договорить!.. Поймите, нельзя дальше оставаться этаким петербургским жителем. Мы живем не в четырнадцатом году В тридцать пятом. Новая индустриальная красота отличает облик нашего города, а вы... Вы все еще на истоптанных, узеньких дорожках. Все еще в плену стилизаторства. Если и нуждаетесь в командировке, то не из Ленинграда... Напротив! В Ленинград!

Голованов говорил не только резко — почти сердито. Казалось, он не произносил слова, а вбивал их короткими, сильными ударами.

— Разве не так?.. Твое мнение, Константин Петрович?

— Вполне согласен.

Голованов, помолчав, кинул все еще сердитый взгляд. И тем неожиданнее была улыбка, сразу сделавшая мечтательно-мягким его узкогубое, изрезанное глубокими морщинами лицо.

— Прошу не обижаться. Тем более, готов вознаградить. Приходилось ли вам бывать на левом берегу Невы? Жаль! Нищим был берег, голым, а сейчас... Вот что, не угодно ли съездить со мной? Не пожалеете. И увлечетесь. Согласны?

Улыбка была подкупающей. Художник, поколебавшись, протянул руку.

— Превосходно. Завтра же отправимся.

И крикнул вдогонку:

— Альбом, альбом не забудьте!

Вскоре началось заседание. Редко выходя последние месяцы не только из дому, но даже из мастерской, Веденин с особым вниманием следил за развернувшимися прениями.

Голованов умело вел заседание, не давая возможности некоторым излишне говорливым правленцам «растекаться мыслью по древу». Да и сама повестка требовала деловой сосредоточенности: обсуждался вопрос о подготовке ленинградских художников к всесоюзной выставке «Индустрия социализма».