«Встречный огонь»

Встречный огонь

ВСТРЕЧНЫЙ ОГОНЬ

Была половина июня — время ландышей, кукушечьих песен и самых коротких ночей.

К этой поре Еравнинская степь покрывалась уже высокой травой, и ветер гнал по ней шелковистые волны. Пастухам не надо было раздумывать, где пасти колхозное стадо, в эту пору от улуса Ганги до самых дальних сопок зеленели разнотравьем луга.

Но теперь все было по-иному. Не успел расцвести ландыш, как белые чашечки его подернулись ржавчиной и опали. Голос кукушки слышался все больше в сумерках да по ночам. Сухое лето. Жаркое лето. Из голубого, чаще даже синего, небо превратилось в белесое. Жалобно стонали перепела у дороги. Солнце, как медная тарелка, раскаленная на огне, стало красным. От него и земля затвердела, и травы поникли — нет им роста.

Над Еравнинской степью плывет и плывет зыбкое марево. Где-то в хребтах горят леса. Сквозь дым едва различимые издали огненные змейки ползут по горным вершинам Чесаны. Они далеко. И все же страшно подумать — пал…

Старики поговаривали между собой, что не мешало бы подняться на сопку Хулэрэгту, отслужить молебен… Но как это сделать, если лама[1] Донир уехал куда-то в таежный улус? Может быть, он молится там? Может, он стучит в бубен и под звон медных колокольчиков просит бога послать и а землю обильный дождик? И еще говорили они, что дедушка Володи Дамбаева раньше тоже знал священное слово: без него не проходило ни одно богослужение. Но теперь он все позабыл. С тех пор как внук его окончил институт и приехал в Гангу работать, никто не видел, чтобы старый Гатаб молился.

С опаской поглядывая на дальние горы, старики вздыхали:

— Плохо будет, если пожар сюда перекинется.

— Беда ведь прямо, как опасно…

Со вчерашнего дня повисла над сопками грива дыма. Там все летал и летал самолет: слышно было по звуку. Потом перед закатом солнца он стал кружиться над самым улусом, да так низко кружился и с таким шумом, что люди не смогли усидеть в избах и вышли на улицу. Летчик, как видно, искал с высоты дом лесничего Бальжинимы. Да разве он мог разглядеть на лету, пусть даже в бинокль, опознавательный знак? Выведенный известкой на крыше дома, знак этот с прошлого года не подновляли. Наверное, летчик рассердился, потому что он вдруг накренил свой самолет и сбросил вниз много-много белых листков бумаги. Листки, как чайки Еравнинских озер, закувыркались в воздухе.

— Ой! Смотрите! — кричали ребятишки, опрометью кинувшись на край улуса.

Со свистом обгоняя друг друга, смуглотелые и голенастые, они раньше всех увидели на листках тревожный призыв лесной охраны: «Граждане! Берегите лес и хлебные поля!», «Дети! Не играйте с огнем!»…

— Это нам! Это нам!

— Летчик меня заметил.

— А вот и не тебя…

— Нет, меня! Я ему помахал…

Самолет давно исчез, а ребята все еще носились по полю, перебегая от одной бумажки к другой. Уже стемнело. Тут и там, у ворот на улице и около правления колхоза стайками собирались люди. Смотрели в сторону сопок Чесаны, по которым, извиваясь, ползли огненные змейки. Пожар был далеко, но оттуда, где горела тайга, ветром наносило запах дыма.

Беззубый старик, сидевший на завалинке в теплом малахае и унтах, пересказывал соседу новость.

— Вот и прилетела железная птица, ты слыхал? И рассыпала белые перья. К чему бы это?

Глуховатый сосед кивал головой и поддакивал:

— Что-то такое будет… Что-то будет…

А женщины, стоявшие рядом, смеялись.

На рассвете к дому председателя колхоза подъехал всадник. Тот, кто проснулся от цокота конских копыт и выглянул из окна, сразу же узнал в нем Бальжиниму. С такими длинными и тонкими ногами, как у лесничего, пожалуй, не найти человека во всем районе, настоящий Дон-Кихот… Когда сидит на коне, его ноги чуть не до самой земли свисают.

Бальжинима спешился у ворот. Не привязывая своего пегого коня, отворил знакомую калитку. «Небось спит еще, нежится с молодой женой», — подумал он о председателе, взбегая на крыльцо, и тут же яростно застучал кулаком в дверь. В доме зашевелились. Из открытого окошка, на котором во всю раму белела натянутая марля, донесся приглушенный говор, потом кто-то, шлепая по полу босыми ногами, подошел к двери. Наконец звякнула щеколда. Хозяин, не спрашивая, распахнул дверь и, увидев перед собой лесничего, сказал:

— А… это ты, Бальжинима? Рановато… Случилось что-нибудь? Проходи давай. — Голос у него был хриплый спросонья.

Но Бальжинима не собирался переступать через порог.

— Дело такое, Банзар Бимбаевич, выйдите на минутку сюда. Надо срочно принимать меры. Огонь надвигается… — Он выпалил это скороговоркой и потянул председателя на крыльцо. Тот в одних трусах да в майке сошел с порога, тяжко проминая босыми ногами половицы в сенях.

— Ну, что там? Где? — нетерпеливо спросил председатель.

Лесничий усмехнулся: видно, с неохотой оставил председатель в постели свою Дариму.

— Смотрите, во-он куда огонь перебрасывается.

Бальжинима вытянул свою длинную руку в сторону сопок Чесаны, подножия которых время от времени освещались красными вспышками.

— Да-да, вижу. Скверное дело… — проговорил озабоченно председатель, втягивая теплый воздух, пахнувший гарью. Он круто вскинул голову и взъерошил свои густые волосы: — Ты у парторга был?

— Нет, Банзар Бимбаевич, не был. Сразу к вам.

С минуту они стояли молча. Потом председатель сказал:

— Вот что… Не будем терять время, поезжай к парторгу. Бригадиров тоже разбуди. Соберемся в правлении. Я сейчас приду…

Спускаясь с крыльца, Бальжинима услышал недовольный голос Даримы, но не разобрал, о чем она говорила. «Ишь ты, — подумал он, — давно ли командовала отарой, до света вставала на работу, а теперь нежится в постели. Как же? Стала женой председателя… Эх, Дарима, Дарима… Ничего ты не знаешь. Ведь Балбар приехал вчера…»

Бальжинима легко занес ногу в низко опущенное стремя, взгромоздился на своего пегого коня и поскакал по улице. Светало. Петухи уже горланили в каждом дворе.

Балбар приехал, никого не известив. Зачем сообщать о своем приезде? Если бы вернулся домой после долгих лет учения или из армии. А то… Незачем было поднимать шум. Он ведь знал, что земляки все равно не зайдут поздравить его с приездом. Разве лишь ненароком кто-нибудь откроет дверь в избу его матери Шарухи, увидит Балбара и скажет с улыбочкой: «Приехал?» А сам начнет прикидывать в уме: «Исправился или стал еще хуже?» Нет уж, кого проводили без почестей, того не встретят с бараньей головой[2] на блюде…

Так он размышлял, когда ехал еще в поезде. Потом на станции вышел из вагона, побродил у вокзала, но не стал садиться в переполненный автобус. Решил, что лучше добираться до улуса Ганги с попутной машиной. «Проголосовал» на перекрестке удачно, с первого раза повезло, и как только шофер остановил перед ним свой новенький МАЗ, он с кошачьей ловкостью запрыгнул в кузов. Сидел, прижавшись к широкой кабине. Сосны бежали по сторонам, косматые, с рыжими подпалинами. Там, откуда возвращался Балбар, не было сосен, он их давно не видел. И вообще там многого не было. Но думать об этом не хотелось.

У дорожных пикетов он невольно настораживался при виде милиционера, даже лицо прятал, как будто все еще был виноват перед кем-то, но, спохватившись, гордо вытягивал шею. Смотрел, как дробилось в обмелевших озерах солнце, как оно тускло поблескивало на пляшущих кустиках таволги, на сизой траве. Потом исчезло где-то за дымными сопками. Оттуда след его долго тянулся по краю неба. И все это было как во сне. Балбар с трудом сознавал, что приближается к дому.

Когда у поворота на Гангу водитель по его сигналу остановил машину, Балбар спрыгнул на землю и услышал лягушачий хор из болота. Уже надвигались сумерки. «Вот и все. Приехал», — сказал он себе, увидев знакомую дорогу, по которой прежде часто гонял верхом, громким пением оповещая улусных девчат о своем приближении. Теперь ему хотелось прийти домой никем не замеченным, и он был доволен, что приехал в такую пору.

Машина умчалась дальше по тракту, а Балбар, вскинув на плечи легкую котомку, в которой у него, кроме пары белья да бритвы с мыльницей, завернутых в полотенце, ничего не было, зашагал по направлению к улусу.

Шел он сначала бойко, напевая что-то, потом стал прислушиваться: со стороны берегового леса до него долетел голос кукушки. Балбар удивился ему, немного постоял, вдыхая полной грудью степной воздух, послушал и медленно двинулся дальше.

Он не спешил. Иной раз нарочно сворачивал на тропу, протоптанную вдоль кювета, чтобы опять потом выйти на дорогу. Но как Балбар ни удерживал себя, стараясь растянуть время, как ни медлил в пути, ноги сами приближали его к улусу.

Вот и Ганга… С бьющимся сердцем Балбар оглядел первые с краю избы. Кое-где уже светились огни, хотя еще не успело стемнеть. Острый запах кизячного дыма приятно щекотал ноздри. Слышалось блеяние овец во дворах, где-то мычал теленок. Заливистый лай собак заставил Балбара улыбнуться: как давно он не слышал звуков родного улуса. Неожиданно для себя он снял фуражку, да так и пошел, оставив открытой голову с коротким ежиком еще не отросших волос.

«Что-то ждет меня дома», — то радостно, убыстряя шаги, то тревожно, приостанавливаясь, думал он, сворачивая в переулок. По переулку навстречу шел человек. Можно было еще спрятаться за изгородь, но Балбар не рассчитал и столкнулся с человеком лицом к лицу. Они узнали друг друга сразу.

— Балбар? Ты?

— Как будто я, Володя.

— Здравствуй! — Он сильно стиснул руку Балбара.