«Твой единственный брат»

Твой единственный брат

ВИТАМИНЫ ДЛЯ ПРОВИДЕНИЯ

Вот уже вторые сутки в море. Шли вдоль Курил, на север. Путешествие свое еще полмесяца назад Вениамин видел в цвете, на большой карте, которую расстилал вечерами по полу в проходной комнате, чем вызывал ворчание тещи и недовольство Галки. По карте он елозил неделю, вычерчивая путь из Владивостока до бухты Провидения, на самой Чукотке. И вот теперь сухогруз «Ангаралес» забирался все дальше к северу, распарывая неприветливое, хотя и июньское море. И тучи были какие-то слежавшиеся, и волны тыкались в борта вразнобой, но чувствительно.

Впрочем, почему — море? Когда Вениамин смотрел по карте, получалось, что можно было идти и океаном, тогда Курилы оставались бы слева. Но сейчас он предпочитал море, потому что в океане судно, наверно, трясло бы еще сильнее. Островов не было видно ни справа, ни слева из-за плотной сизой мути, на которую, казалось, навечно улеглись облака, и Вениамин надеялся, что теплоход идет по Охотскому морю и что самое худшее все же остается пока справа, за невидимыми островами, в океане, по иронии судьбы прозванном Тихим. Да, сейчас Вениамину сильно не хватало спокойного бытия. Лучше всего, по правде, оказаться на причальной стенке, ощущая спиной надежную громаду Владивостокского морского вокзала. Он бы с удовольствием помахал платочком уходящему без него теплоходу…

Вениамин и не подозревал, что окажется таким чувствительным к морскому волнению. Может, так бывает со всеми, кто впервые идет в море? Он то и дело сползал с верхней койки, мчался на палубу и свешивался через борт, вцепившись мертвой хваткой в леера. Так и болтался, пока свежий, пахнущий больницей морской ветер вдувал в него жизнь.

Это повторялось каждые полтора часа. Вениамин не сразу возвращался в каюту, а плелся, облегченный и вялый, на корму, где штабелем бугрились под брезентом ящики с капустой. К нему понемногу возвращалось самолюбие, и он делал вид, что осматривает штабель. Дергал за веревки, приподнимая края брезента. Пытаясь сквозь полумрак и щели в ящиках разглядеть вилки капусты, Вениамин придумывал для тещи Лены Сергеевны всякие прозвища. Наиболее подходящее — «Хидна». Хидна Сергеевна! Как она вымарала в паспорте первую букву в своем полном имени, так и он теперь с ней. Вполне подходит. Сейчас-то Вениамин понимал, что теща устроила его на эту проклятую должность экспедитора из своих педагогических установок. Одним словом — ехидна! Если даже отбросить «е» — суть та же.

В одну из таких беглых проверок Вениамин и обнаружил утечку капусты. На первый взгляд все было на месте: так же свисал до палубы брезент, морщинили его веревки. Но с задней стороны штабеля во втором ряду снизу один ящик был слегка выдвинут. Вениамин потянул ящик на себя, тот скользнул легко, будто из письменного стола. И в нем явно не хватало трех вилков.

Что там три вилка? Ерунда, мелочь! Все-таки в штабеле пятьдесят тонн капусты — пятьдесят тысяч килограммов. Не самой, конечно, отборной, но вполне хорошей, главное — первой в этом году. Витамины нужны не только северянам, экипаж теплохода — это все-таки три десятка молодых ртов.

Но это только в первое мгновение Вениамин не придал особого значения случившемуся, как не видел ничего страшного в том, что еще школьником половинил мелочь в отцовских карманах. Но все же путь на север предстоял неблизкий — больше недели, мало ли можно за это время вытаскать капусты? А дальше пришло следующее соображение: кочанчики-то из его кармана текут, ведь он полностью отвечает и за капусту, и за сметану с огурцами, которые, слава богу, хранятся в трюме, под замком. А потом накатило возмущение: как же так, кормят на судне словно на убой, четыре раза в день, а они будто с голодухи на капусту набросились!

Вениамин спустился с кормовой надстройки, зашагал вдоль трюмных люков, цепляясь от качки за леер правой рукой. В голове формировалась навязчивая мысль. Не об этом ли предупреждал Рулин, когда инструктировал по поводу обязанностей экспедитора? Главное, мол, самим не остаться в прогаре, своего не заплатить, если вдруг будет недостача. Могут же и при погрузке надуть, недогрузить. Или при выгрузке незаметно прихватить лишнее. Так что тут надо соображать…  Конечно, Рулину виднее, он не впервые этим делом занимается. И если вдруг началась утечка, тут только Рулин или Иван Филиппович могут сообразить. Надо посоветоваться.

Ни на открытой палубе, ни в нижних переходах, где с одной стороны тянулись двери кают, а с другой за тускло-желтой стальной перегородкой стучали и свистели дизеля, Вениамин никого не встретил.

Он уже давно подметил эту особенность. За двое суток беготни на корму и назад, ему мало кто встречался. Лишь в день отхода на палубе сновали матросы, провожающие. А как вышли в море — куда кто и девался. А жаль. Рассуждая логически, кто-то должен был знать и рассчитать, когда Вениамин в очередной раз возвращается в каюту. И воспользоваться этим. Иначе говоря, он должен был следить за Вениамином. А в таком случае Вениамин сразу бы почувствовал, что за ним — глаз. Галка, правда, не очень-то верила в такую его способность, хотя он уже неоднократно замечал за собой, что может наверняка определить: спросит ли его преподаватель на семинаре или чей прикуп при игре в «тысячу одно». Но сейчас он ничего такого не почувствовал, сколько ни вспоминал. А может, морская болезнь мешала проявиться тем самым иррациональным силам?

Так ничего и не сообразив, он очутился в каюте своих компаньонов. Забыв про высокий порог (комингс, кажется), Вениамин пролетел от двери почти на диван, где его затормозил круглый и тугой живот Ивана Филипповича.

— Капустку-то нашу щипают, — как можно небрежнее бросил он, восстановив равновесие.

Лежавший на койке Рулин сел, подобрался на диване и Иван Филиппович. Его лысая голова пришлась на иллюминатор, и образовался лучезарный венчик.

— Точно, — еще небрежнее бросил Вениамин, — три вилка, как минимум, стибрили.

Рулин заметно успокоился, а Иван Филиппович шумно вздохнул:

— Вы что, Веньямин? Так до инфаркта можно довести. При моей-то ишемии это дважды-два. Разве можно так?

Рулин опять вытянул на койке свое большое тело в синем спортивном костюме, и улыбка скользнула по его губам. Спокойная улыбка, несколько снисходительная. Вениамин даже растерялся, так как именно от Рулина ждал действий.

Светлый нимб вокруг головы Ивана Филипповича засиял радостней:

— Вы, Веньямин, учтите, что я, как фармацевт и близкий к медицинским наукам человек, могу засвидетельствовать: всякое нервное потрясение ведет к целому комплексу недугов. Больной зуб, например, вызывает болезни любого органа и даже сердца, что крайне нежелательно… 

— Забудем, — прервал его Рулин. — Считай, что это я капусту выдал матросикам на пропитание. Так что все в порядке. Я вижу, Веня, тебе полегчало. Побудь с нами. Ситдаун плиз.

Он слегка подвинулся, и Вениамин присел на край его койки, упершись затылком в ребро верхней. А Иван Филиппович вернулся к прерванному его приходом занятию.

На газете перед Иваном Филипповичем лежали коричневая сухая колбаса, желтый сыр, зеленый огурец и темный бородинский хлеб. Все это было аккуратно разрезано на сантиметровые кубики и поделено на четыре кучки. Иван Филиппович по очереди отделял ножичком от каждой кучки по кубику и отправлял в рот, быстро и тщательно пережевывая. Он что-то при этом говорил, но Вениамин слушал невнимательно. Обидело такое отношение сотоварищей к его сообщению. Тем более, если Рулин решил распорядиться капустой в каких-то целях, то мог бы предупредить: ведь Вениамин считал, что обязан после каждой проверки докладывать, что все в порядке. Благо, каюты их рядом. Конечно, Рулин старший в их компании, но все же мог… 

— Веньямин, — после паузы, занятой тщательным умыванием рук, сказал Иван Филиппович, — судьбе было угодно свести нас вместе. Вас — юного, полного надежд студента, и нас — двух пятидесятилетних пожилых людей, которых надежды уже оставили, но что-то еще подталкивает жить, куда-то стремиться. В данном случае, на Чукотку… 

Вениамин не старался изобразить интерес, как он это обычно делал на лекции, садясь хотя и не за первый стол, но обязательно на виду у преподавателя. Надежно проверенная поколениями студентов тактика: ему действительно становилось интересно. У Ивана Филипповича пропала обычная скороговорка. И отец-командир, как Вениамин называл про себя Рулина, больше наблюдал за ним, а не за своим соседом по каюте.

Вениамин не ожидал, что должность, облюбованную всеми сатириками, с ним вместе будут исполнять такие люди. У обоих наверняка высшее образование, один, как призналась Хидна Сергеевна, — заместитель начальника крупнейшего морского вокзала, другой — фармацевт, что уже само за себя говорит. И оба — мужики с юмором. Веселенькая компания, будет о чем рассказать в своей группе. Словом, поездка наклевывалась неплохая, если бы не проклятый организм. Если вытерпеть до конца, если не будет штормов да кое о чем умолчать, ему еще позавидуют.

Тем самым иррациональным силам сейчас было просто уловить, что его компаньоны не прочь установить с ним более тесный контакт. Этому в течение двух суток мешало вполне объективное препятствие, теперь же они видели, Вениамин готов. Он привстал, хотел бежать в свою каюту, но отец-командир придержал его.

— Ах, Веньямин, — точно расценил жест своего соседа Иван Филиппович, — вы прекрасный товарищ. И прошу вас — простите старика. Когда Владимир Федорович сказал мне о вас перед поездкой, то я — очень простите — засомневался. А увидел вас — и многое понял. У вас располагающее лицо.