«Зов»

Мушег Галшоян

ЗОВ

— Але-а!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Старик, опираясь на палку, кричал протяжно и певуче. Овцы разбрелись по горному склону, а Зоро... а старый Зоро и не пастух вовсе, в селе вообще пастуха нет, стадо по очереди пасут, ну и настал черед Зоро. А Зоро, крупнотелый, густоволосый, опирается привычно на палку и зовет:

— Але-а!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Так вот с самой зари кличет...

Эх, когда ж это было — весна, утро синее, мягкое, и весь мир синью отливает. И в синей дымке чело Марута-горы. И синее небо выплеснулось в ущелья и растеклось по ним. И на теснины оседает синеватый дух прилепившихся к ним сел. И синь ущелья закипает от неуемного бега реки Талворик... Ягнята и козлята, что стелются у подножия Марута-горы, изумленно знакомятся с весной и с белым светом. Молодняк и мордой, и языком, и настороженным взглядом ощупывает камни и кудрявый мох на камнях, принюхивается к запахам земли, остерегаясь подвоха — пырея и сухих колючек, а воробей вспорхнет — молодняк шарахается. Мохнатые детеныши знакомятся с весной и белым светом, а Зоро — мальчонка лет десяти-одиннадцати в портках из козьей шерсти да в обувке из козьей шерсти, стоит тот Зоро на голубой скале и с силой раскручивает привязанный к веревке камень — жж-жж-жж! — чтоб запустить его подальше в ущелье. Камень со свистом пролетает над головами девчат — те возятся на огороде — и низвергается в ущелье. Это как раз самое интересное: камень со свистом долетает до ущелья, а над ущельем вдруг слабеет и плюх вниз, как подбитая ворона.

Склон горы рябит яркими платьями девчат. Одна из них — маленькая Але, ей лет семь-восемь. Але с черными блестящими глазищами, Але с парой тоненьких косиц. Але босая, в цветастом фартучке, Але огонь-девочка. Как козленок. Ага, тот самый, что у Зоро, белоухий. Скачет себе с камня на камень... Але... На голове венок... Але... Букет горных ромашек на ветру... Маленькая Але... И Зоро вдруг осознает, чувствует, что она, Але, его. Ничья больше — его, и все. Его и этот синий мир, и это согласное утро, и шелкогрудая Марута-гора. И клок облака, светло опустившийся на купол храма Богородицы. И шум извилистой реки Талворик. И дым, курящийся над селом. И козлята с ягнятами, шустрые, вертлявые, они тоже его. Солнце, небо, цветущие камни, скала, на которой крутит он свою пращу — жж-жж-жж! — ага, ага, и эта сумасшедшая праща — его. И Але — на голове венок, скачет козленком маленькая Але с камня на камень — его она, его и ничья больше.

— Але-е!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Старик, опираясь на палку, кричит протяжно и певуче.

А то весеннее утро казалось ему таким голубым и прекрасным оттого, наверно, что скоро ожидалось затмение солнца...

Пастушонок с зеленым прутом в руках приметил в то утро для себя, нашел для себя маленькую Але, которую суждено ему было потерять...

И встретил он ее спустя пятьдесят пять лет...

Когда надумал Зоро женить своего младшего, вино для свадьбы решил он купить непременно сам и непременно в Араратской долине... Раньше туго приходилось, старшим сыновьям пир горой не закатывал — подобье свадьбы было, и ладно. А теперь, слава богу, может он все село созвать, для ближних и дальних такой стол будет, что любо-дорого. А уж вина-то, вина отборного должно быть вдосталь. И конечно, из Араратской долины. И конечно ж, домашнего. Как ни убеждал старший сын (у него давно свой очаг, он отрезанный ломоть), как ни уговаривал средний (и у него свое отдельное хозяйство) достать выпивку с винного завода, мол, дешевле выйдет, Зоро на своем стоял, вино должно быть из Араратской долины, и сам он, Зоро, его будет выбирать.

Уже столько сел объездили, и в каждом селе из стольких карасов перепробовал Зоро вино, да ни одно не пришлось ему по вкусу.

Сгущались сумерки, сын хмуро гнал машину. По обочинам шоссе темнели густые ряды деревьев. И вдруг меж деревьями проглянулась дорога. И Зоро почему-то засуетился — проехали уж было, а он руку на руль кинул. Машина соскочила с дороги и запуталась в поросли. Особой беды не случилось — так, пара царапин на двери, но сын вспылил.

— Ты, сынок, не кипятись, — наставительно сказал Зоро. — Нет худа без добра. Это село мне по нраву. — И потом, уже в центре села, попросил остановить машину. — Хорошее вино будет или нет, а тут купим, — и подошел к толпившимся мужчинам.

Вина у всех хватало; каждый готов был отвести Зоро в свой погреб. Только один — худущий такой — молчал, и Зоро именно к нему обратился.

— Отчего ж нету? — ответил тот. — У кого сад есть, у того и вино будет.

— Видит бог, — объявил Зоро, — на свадьбе сына твое вино будем пить. Пойдем к тебе.

Дом, увитый виноградными лозами, дышал ароматом вина. На стволе абрикосового дерева, росшего возле дома, висели связки красного перца. Маленькая резвая старушка снизывала перец с одной связки.

— Ладный, брат, у тебя дом. — И дом, и сад Зоро в самом деле очень уж понравились. — Живи да радуйся.

Старушка живо обернулась на голос. Хотела было кинуть перец в решето, да замешкалась, так и застыла со связкой красного перца под мышкой, стоит себе и с любопытством разглядывает пришельца.

— Твоя нареченная?

— Ага. Твоя землячка.

— Моя землячка? А ну, поди, поди сюда, сестрица, — засмеялся Зоро, — поди, познакомимся.

Старушка резво засеменила к нему, с улыбкой протянула руку, и нарядная связка дернулась под мышкой, зашуршала. Старушка глянула виновато: вот, мол, чем, перцем гостя встречает, да еще землячка.

— Так которое ж будет твое село, сестрица?

А услыхав ответ, Зоро прямо присел, будто в него камнем запустили.

— Сарекан? — с трудом протянул он. — Сарекан? — И хоть старушка стояла совсем рядом, он склонился к самому ее лицу и, сощурившись, заглянул ей в глаза... А глаза старушки были утомленные и невеселые, только где-то в самой их глубине тлели озорные искорки. Зоро склонил голову, задумчиво глянул на связку перца, висящую у старой женщины под мышкой. А потом откуда-то, из далекого далека, явилась улыбка, какая-то виноватая, и запуталась, как в паутине, в его усах. И он прошептал: — Але... — Старушка даже и не услыхала своего имени. — Але... — прошептал Зоро и тяжело распрямился. Выпрямился, подтянулся (таким прямым да ровным сыновья и не видывали отца в последние годы), да, подтянулся он как-то необычно и, глянув поверх головы маленькой женщины, поверх домов и деревьев, выдохнул полной грудью прямо в нагорье: — Але!..

Старушка остолбенело глядела на Зоро, который стоял, полузакрыв глаза, и, обратив помутненный взгляд к горам, повторял ее имя. И в ответ на этот клич, на этот летящий шепот ей хотелось заплакать.

Потом Зоро растерянно посмотрел на старушку и зашептал:

— Я Зоро... Я Зоро, Але... — И, вобрав ее руки в свои ладони, сжал их, притянул к своему склоненному лбу, а потом поднес к губам.

Старушка была в замешательстве. По законам их края женщина должна была приложиться к руке мужчины. И она поспешила поцеловать руку Зоро. Слезы у нее лились вовсю. Застарелые, заблудившиеся на дорогах судьбы слезы вдруг нашли выход — их пристанищем стали руки Зоро.

И как-то так уж вышло, что они ловили руки друг друга, чтоб поцеловать. А связка перца, висевшая под мышкой у старушки, да, связка сухого красного перца болталась, крошась, возле их лиц. Але чихнула. Она, дотоле преспокойненько лившая слезы — и до того ей было сладко плакать, — вдруг потерла глаза, и светлые, чистые слезы помутнели, прогоркли под веками...

Двое детей, двое несмышленышей стояли друг против друга и терли кулаками щипавшие глаза и растерянно смотрели друг на друга.

— Мы подзадержались, отец, — робко произнес сын. Зоро очнулся. Кольнул взглядом сына, потом заметил хозяина и опять глянул на Але и покачал головой.

— Але... — запнулся он, хотел вроде что-то сказать, да обернулся к хозяину. — Значит... твоя нареченная?.. Что ж, добро... — И поспешно добавил: — Где вино?

В погребе хозяин зачерпнул вина медной мерой и подал Зоро с кружкой, чтоб испробовал. А Зоро залпом опорожнил всю меру и похвалил.

— Ого! — Ладонью вытер усы. — На душе прохладно стало... Такого доброго вина я еще не пробовал, Але... Да, хорошо винцо, — и глянул искоса взглядом, отделившимся от него и предназначенным старушке, застывшей в углу погреба. И обратился к сыну: — Теперь понял, сынок, пошто мы столько колесили?.. Понял?.. Вот то вино, какое я искал!.. Наливайте!

— Сколько и почем? — поинтересовался хозяин.

— Весь карас мой! — В голосе Зоро зазвучал вызов. — Лейте без счетов-расчетов! Какая вину цепа? Вино не деньги стоит: вино — вино стоит, Але... Наливайте!

Хозяин подошел, чтобы взять меру, но Зоро не отдал.

— Чем другим лей, это моя чаша.

Сколько ни увещевал хозяин, мол, негоже стоя-то пить, есть дом, есть стол, сядем, мол, за стол по-людски, побеседуем, познакомимся поближе, как-никак с земляком-односельчанином свиделись, Зоро упорствовал. Сын надулся, Але и та вмешалась, но Зоро желал пить только тут — именно медной посудиной и именно из караса.

Старушка в погреб закуску принесла, то да се разложила. Но Зоро к еде не притронулся. Прислонился к стене возле караса, наливает и пьет, наливает и пьет до дна... И утирает усы, и стонет в кулак:

Старушка уселась за накрытый ею стол и уставилась на Зоро растерянным взором. Незадолго до того как гость вошел во двор, была она подвижна и шустра, а теперь вся съежилась и стала горсткой старости, и мозги у нее набекрень. Глаза еще пощипывало, а к ним уже снова подкатывались сладостные слезы.

— Благоверного твоего вижу, Але. А кто у тебя еще есть?