«Плотогоны»

В комнате было тесно. Столы располагались впритык один к другому, так что добраться к своему удавалось, лишь потревожив добрую половину сотрудников отдела. Сейчас на месте было человек двадцать, они переговаривались, шумели, что-то обсуждали, поэтому в комнате стоял ровный назойливый гул, от которого немного кружилась голова и тупо ныло в висках. Да еще этот натужный, беспрерывный рев тяжелых машин за окнами…

Там, по широкой, недавно отстроенной улице, машины шли сразу в шесть рядов. Шедшие в трех дальних, спускавшиеся вниз, только скользили тенями по занавескам, те же, что поднимались вверх и потому проходили ближе к зданию, целый день гудели густыми басами моторов, среди которых, словно голос зубра в мелколесье, выделялся могучий, низкий, слышный еще издали, с нарастанием — до тонкого подрагивания стекол в окнах — рев «МАЗов» и«КрАЗов».

Антонина сжала виски ладонями — пальцы тотчас уловили частый и резкий пульс. Легкое прикосновение рук на миг сняло боль в голове, вывело из состояния напряжения. Однако сразу же во всем своем многоголосье стал слышен шум — и тот, что стоял в комнате, и тот, что сквозь тонкие запыленные стекла врывался с улицы. Работа, особенно когда втянешься в нее, защищала от этого шума, он долетал словно сквозь сон, безотчетный, приглушенный, но стоило на маг отвлечься, оторваться от бумаг, как снова начинал давить на барабанные перепонки — и тогда уже вынести его не было сил.

— Слушайте, уважаемые, что это тут за ярмарка? — громко сказала Антонина. — Если не трудно, то же самое, только в два раза тише.

Это была любимая поговорка начальника отдела Кунько. Шутку поняли, рассмеялись, немного успокоились. Антонина отодвинула стул, толкнув Веру Ханцевич, сидевшую спиной к ней, извинилась и направилась к выходу. До конца рабочего дня оставалось более часа, и высидеть в таком шуме у нее просто не хватит сил. Нужно выйти минут на пять во двор, подышать свежим воздухом.

В дверях она столкнулась с инспектором отдела кадров, полноватой женщиной лет сорока, и незнакомым белобрысым парнем.

— А мы к вам, Антонина Ивановна, — сказала инспектор. Как ее зовут, Антонина не знала.

— В чем дело? — настороженно спросила Антонина. Обычно отдел кадров приятными новостями ее не радовал. Напротив, только и смотрят, как бы отобрать единицу, сократить группу.

— Да вот, оформляем нового, — показала инспектор на парня. Его длинные, выгоревшие на солнце волосы почти закрывали воротник пиджака. Какими-то выцветшими, блекло-синими были и невозмутимо спокойные, немигающие глаза. Его желтая рубашка завязывалась у шеи крест-накрест толстым белым шнуром — так обычно завязывают ботинки. «Ишь ты какой модник», — отметила Антонина. В первую минуту она решила было вернуться к своему столу, разобраться с женщиной-инспектором и этим парнем, однако его равнодушно-спокойные, чтоб не сказать нахальные, глаза удерживали ее. Вновь тяжко навалился шум — и комнаты, и наплывающий с улицы, — шум этот почему-то связывался с неприятным выражением глаз парня, и Антонина сказала:

— Вы подождите минутку, я сейчас…

— Пожалуйста, пожалуйста, — заторопилась женщина-инспектор и, велев парню подождать, ушла.

Невнятно шумела листва на осине, уже порядком пожелтевшая, сухая, сквозь нее пробивались тонкие лучи солнца, они ложились на землю движущимися пятнами, зыбкими, трепетными — казалось, их шевелит, перебирает вместе с осиновыми листьями несильный холодноватый ветер. Он остудил и разгоряченное лицо Антонины, так что в голове сразу стало яснее, светлей. «Ветер уже холодный, осенний, — подумала Антонина. — Неважно, что на улице сухо и солнечно. Хоть бы там Верочка не выбежала из дома без шерстяной кофточки…»

Тревога за дочь была из тех привычных, каждодневных, что, по сути, являются главнейшими в жизни каждой женщины-матери, ее не прогонишь из мыслей и ощущений, что бы ты ни делала, чем ни занималась. Но сегодня, едва Антонина взялась за это новое дело — начала проверять всю программу целиком, домашние заботы отлетели так далеко, будто в ее жизни и вовсе не было семилетней Верочки, сына-третьеклассника Владика и ее спокойного, рассудительного, слегка косолапого и неуклюжего, русоволосого, с густым красивым чубом Алексея. Как всегда, он придет в шесть пятнадцать, сядет с газетой на лавочке возле самого входа в театральный сквер. Этот сквер недалеко, на пригорке, на другой стороне улицы…

Но с задачей еще нужно разобраться. Стоит только подумать о ней — и вот сразу же снова начинает резко, напряженно, с покалыванием пульсировать в висках.

С этой задачей еще придется посушить мозги, она ей надолго запомнится. Антонина уже ощутила ее сложность, многозначность, запутанность. Напрасно, как видно, согласилась она стать руководителем группы — поторопилась, переоценила свои силы. Нужно было б годика три посидеть еще над составными программами, разобраться в каждой команде, в каждой цифре, в каждом символе и уж затем браться за всю задачу в целом — иными словами, за руководство группой. Подогрели, видите ли, самолюбие, похвалили, раззадорили, она же — этакая дурочка! — представила, будто и в самом деле способна сдвинуть с места дело, на котором сломал зубы такой опытный математик, как Игорь Белячков. Теперь он где-то посмеивается над нею, сбросив с себя этот тяжкий груз. Говорят, устроился руководителем группы в институте гигиены, кто-то будто бы видел его — очень доволен таким поворотом на своем служебном пути…

Но она ведь еще со времен учебы на курсах помнит, как решаются такие задачи, даже в конспекте есть подобный алгоритм — там все просто и понятно. Почему же так трудно разобраться в рабочем, конкретном задании? Что она упустила, чего не поняла, не приняла во внимание?..

Упругим порывом налетел ветер, принес запахи трухлявого дерева и еще чего-то неприятного, напоминающего застарелую гарь от разобранной печи. Это тянуло от соседнего дома, стоящего в глубине двора. Его уже начали сносить, сквозь пустые темные проемы окон и дверей видны были оборванные обои, они также шевелились на ветру. И этот двор, и этот довоенный двухэтажный дом доживают последние дни. Сейчас тут грязно, неприглядно, по двору раскидан битый кирпич со следами побелки, ветер кружит какие-то бумаги, серую пыль от сносимого дома, сухой осиновый лист, и только там, куда падает сейчас тень от осины, на вымощенной площадке посреди двора, трепещут светлые пятна солнца.

Интересно, останется ли эта осина, когда вместо состарившихся, вросших в землю двухэтажных домишек тут начнется большое строительство? Пусть бы оставили… Вон сколько тени дает это высокое старое дерево, как широко раскинуло оно шатер листвы.

Антонина ласково погладила гладкую кору осины и направилась в контору — в небольшую, собственно, комнату с потемневшими, облупленными стенами, которую им выделили на время, до поры, когда переедут в новое помещение. Говорят, переезжать собираются вскоре после Нового года. Хоть бы уж поскорей…

В узеньком коридоре она приостановилась у потрескавшегося зеркала, висевшего над водопроводным краном и раковиной. Зачем здесь это зеркало и эта раковина, точно сказать никто бы не смог. Остались, как видно, еще с тех времен, когда тут были многокомнатные квартиры-скворечники по пять-шесть семей в одной.

Антонина поправила прическу — темную крутую волну надо лбом, подобрала волосы и с боков — те, что выбились из-под заколок. Молодое, чуть усталое лицо, смотревшее на нее из зеркала, понравилось ей. Нужно было бы только слегка подкрасить губы, но помада осталась в сумочке. А так все как будто в порядке. Подведенные синей тушью серые с зеленоватым отливом глаза, чуть припухлые губы — нижняя словно бы капризно изгибается, отчего над подбородком образовывается небольшая, однако глубокая складка — она подчеркивает, оттеняет аккуратную, закругленную линию подбородка. Вообще-то лицо у нее еще по-девичьи нежное и чистое. Вот только нос излишне вздернут — как говорится, картошкой. Но нельзя сказать, чтоб и он портил общее впечатление. «Так что, — успокоила себя Антонина, — можешь смело делать заявку лет на двадцать пять. Те же пять, что остаются разницей между твоими истинными годами, придержи про запас — авось когда-нибудь пригодятся. Только в работе, которую подкинули тебе сейчас, пригодятся, кажется, очень скоро. Вон уже сегодня какой усталый вид… Так что вскоре будешь выглядеть и на все тридцать, если вообще не на тридцать пять…»

В глубине коридора кто-то кашлянул. В полумраке вспыхнул огонек сигареты. Антонина вгляделась и увидела желтую, крест-накрест зашнурованную рубашку.

— Это вы? — узнала она парня, которого привела инспектор отдела кадров. — Ну, пошли поговорим.

Когда он сел на стул перед ее столом, Антонина стала задавать обычные в таких случаях вопросы:

— Как вас зовут? Образование? Где работали?

Парень вскинул вверх голову, будто старался что-то вспомнить, потом нерешительно, неуверенно проговорил:

— Зовут, кажется, Сергей Васильевич. Фамилия как будто Тимченко… Да, да, так и есть: Сергей Васильевич Тимченко. Образование — неполное высшее. Плюс курсы программистов при заводе вычислительных машин. По специальности не работал.

И улыбнулся — просто, бесхитростно, словно просил не обращать внимания на его дурашливость. Антонина едва сдерживалась, чтоб не сказать что-то неприятное этому, бог весть откуда появившемуся шуту… Но только спросила:

— Бывают припадки склероза? Или же недавно поменяли имя — не успели запомнить?