«Зов»

На третий год войны, дивя и радуя людей, уродилась небывалая пшеница — высокая, с тяжелым колосом, твердым зерном. Старики качали головами: такой урожай — на плохо возделанной земле… ой-е! А кому ее, землю, было возделывать? Все крепкие, сильные на фронте.

И старики тревожно смотрели на зубчатую вершину Красной горы, затянутую синей дымкой. Там то и дело появлялись грузные тучи, висели, набухали, уходили и возвращались вновь… Не принесли б беды!

В разгар уборки прохлада сменилась холодом, небо потускнело, и однажды ночью из-за горы, перемахнув ее, налетел ураган со снегом. Все потонуло в кромешной тьме, разбойном вое и свисте… А потом ветер стих, метель улеглась, но снег шел и шел — сухой, крупчатый, плотный. Неубранная пшеница осталась под ним.

Сюда, к подножью Красной горы, Ардан часто пригоняет табун. Хлебное поле манит лошадей. Разрушая копытами снежный наст, лошади жадно хватают губами колосья с зернами… Давно не хрустел овес на их зубах, нет овса в кормушках — и мерзлая пшеница стала лакомством.

Да только ли для коней!

Когда кому-нибудь из женщин или детей удавалось добыть из-под снега несколько пригоршней зерна — его тут же ссыпали на сковородку, калили, мололи вручную, а то и ели просто так… Особенно ребятишки.

И когда закончится война? День за днем она, месяц за месяцем… Правда, после разгрома фашистов под Москвой, после Сталинграда все радостнее сообщения с фронта: бегут фашисты! И где-то в эту самую минуту, может быть, преследует врагов на боевом коне, со сверкающей шашкой в руке отец…

Подумав об этом, Ардан пришпорил своего послушного мерина Серко:

— Н-но, заснул! Шевелись, а то замерзнем…

Сегодня, как обычно, Ардан с самого утра в степи, возле табуна. Над ним белесое морозное солнце, словно бы сжавшееся и потускневшее от стужи; темные тени лежат на заснеженных отрогах Красной горы. Инеем, как легким серебром, подернуты гривы и бока коней.

Он соскочил с седла, попрыгал, согревая себя… От слепящей белизны кружилась голова… Внезапно кто-то мягко толкнул его в спину. Конечно же, как всегда неслышно, подошел Пегий — вожак табуна. Ласково прикоснулся теплыми губами к щеке Ардана, шумно задышал ему в ухо. Ардан погладил его, сам теснее прижался лицом к голове Пегого, сказал:

— А нового письма от отца еще нет… Двадцать дней, а то и больше письмо с фронта сюда идет. Ждем. Такие вот дела…

Ардан верит, что конь понимает все его слова. Вот и сейчас стоит, слушает — будто напряженное внимание, сочувствие в его больших, фиолетового отлива глазах…

При Пегом за табун можно не опасаться: ни одна лошадь не отстанет, не потеряется, не посмеет самовольно отбиться от других…

И как гордился Пегим, своим питомцем, табунщик Сэрэн — отец Ардана! В последний, прощальный день отец шел по дороге, держась за край повозки, мольба была в его словах:

— Сберегите Пегого… Сохраните этого коня! Без него наш табун не табун. Прошу…

Стариков просил, жену свою, Ардана…

А у Ардана к Пегому любовь не меньше. В один и тот же день оба они, мальчик и конь, стали известны всему аймаку…[1]

Было это незадолго до войны.

Ардану тем летом пошел одиннадцатый год. Все дни каникул он проводил в седле, возле отца.

В Шаазгайте после окончания посевной только и было разговоров про сур-харбан — ежегодный спортивный праздник со скачками. Всех волновало: кто же отстоит честь родного колхоза, какого коня можно выставить на скачках? Ведь на сур-харбан в аймачный центр съедутся люди со всех улусов. Будут и кони что надо, и опытные наездники… Тут стыдно лицом в грязь ударить!

Табунщик Сэрэн на вопросы земляков пожимал плечами. Чего, мол, попусту слова тратить: в первых не будем, но и в последних не окажемся — какие-никакие, а добрые лошадки и у нас есть… И каждый считал: Сэрэн сам будет участвовать в состязаниях.

Когда же настал заветный день, Сэрэн объявил, что на сур-харбане за колхоз выступит его сын Ардан — причем на молоденьком пегом жеребце. Готовил он жеребца с апреля — лишь снег стаял и степь подсохла… Приучал его к сыну, а сына три месяца с седла не спускал…

Старики промолчали. Однако каждый, наверно, подумал: что́ мальчик в сравнении с опытными конниками? Как будет выглядеть простой табунный жеребчик рядом с благородными рысаками? В аймаке столько породистых, чистокровных скакунов! Отозвался лишь бригадир Яабагшан — заметил язвительно:

— Голову напекло — такое придумал?

Отец ничего не ответил.

Когда же в аймачном центре Ардан занял место у трибуны рядом с другими наездниками, кто-то из зрителей крикнул:

— Братцы, поглядите-ка на ту пегую коняшку… ха-ха-ха! Серый воробей против беркутов!..

У Ардана щеки запылали, и уши стали, наверное, как два красных флажка.

А насмешник продолжал:

— Седок тоже… от горшка два вершка! Эй, малыш, не забыли тебя к седлу привязать?..

Но тут в третий раз прозвучал тягучий удар медного колокола — и конники вихрем рванулись вперед: им предстояло пробежать два круга — три километра двести метров.

В воздухе висел протяжный крик: «Э-э-э-э!..» По-ножевому сверкали подковы впереди бегущих коней. Солнце било в глаза. «Э-э-э-э!..»

Ардан крепко натянул повод, удерживая своего Пегого позади других коней. До конца первого круга, как наказывал отец, он шел последним… Когда же вновь поравнялся с трибуной, припал к густой гриве Пегого, крепко вцепился в нее одной рукой, а другой ослабил повод. «Ну, теперь давай, друг!..» Пегий только этого и ждал. Теперь он был подобен стреле, наконец-то выпущенной из тугого лука. Над полем пронесся ликующе-удивленный гул: мальчишка на пегом жеребце смело вырвался вперед, обходит своих опытных соперников… Пренебрежительно-насмешливое отношение к нему сразу же сменилось сочувственным:

— Жми-и!.. Подда-ай!.. Молодец, парень!..

К концу второго круга лишь один черный жеребец шел впереди Пегого. На нем — голый по пояс — скакал Башли, тот самый Башли, который из года в год завоевывает на состязаниях первое место. Перед началом старта Ардан с невольным уважением посматривал на его суровое, надменное лицо, уже глубоко прорезанное морщинами времени… А вот теперь, значит, кто кого! И страх, и гордость, и азарт… Не отдельные возгласы, не гул уже над полем — сплошной рев: «Ы-ы-ы-ы-ы!..» Не подведи, Пегий, не подведи, милый!

Через рев истошный крик:

— Башли-и, покорми щенка пылью-ю!..

Пегий летел, и воздух со свистом обходил его и слившегося с ним Ардана.

«Ы-ы-ы-ы-ы!..»

Вот он, момент, — черный жеребец и Пегий идут рядом, вровень, ухо в ухо! Пегий вырывается… еще, еще! Словно дождем омыто обнаженное, в переплетенье мускулов и мышц сильное тело Башли. Однако и оно — какой-то миг — сзади! Но Башли снова рядом, тут, на хвосте… Он так просто не уступит победу. Он что-то быстро говорит в спину Ардану — тот улавливает хриплые, смазанные ветром и скоростью слова:

— Э-эй, мальчи-ик… придержи, э-эй! Десять рублей дам… двадцать! Тридцатку… черт возьми!..

У Ардана по разгоряченному телу мурашки: это не кто-нибудь ему — сам знаменитый наездник Башли!

Как он может?! Где совесть мужчины?

Ардан вскинул плетку — первый раз за весь гон подхлестнул коня. Тот, казалось, птицей взмыл…

На подходе к финишу Пегий опередил черного скакуна метров на пятнадцать.

Творилось невообразимое, все словно с ума сошли — поле дрожало от неистового ликования… Кто бы мог предположить: какой-то сопливый мальчишка переборет Башли! Да вовсе, оказывается, не сопливый этот мальчишка — орел! Ур-ра ему!.. Ардана, не дав ему соскочить на землю, подхватили на руки, мягко подержали в воздухе и так, на множестве вытянутых рук, понесли к трибуне — чествовать победителя!

Сияющий отец, набросив на Пегого ватную попонку, прогуливал его туда-обратно возле трибуны. Кто-то успел вплести в конскую гриву широкие красные ленты. Незнакомый седобородый старик с медалью на халате громко — чтоб слышало как можно больше народу — то ли коня расхваливал, то ли собой похвалялся:

— Я как этого Пегого увидел, сразу определил: он-то всех обставит, первым придет! Именно такого коня я в молодости искал для себя, да так и не нашел. Удачливый я был, а вот подобного коня не нашел! Такой жеребец в десять лет на десять тысяч табунных голов всего один рождается… Ясно? Мне б в свое время этого Пегого, я с ним иль в большие начальники бы вышел, иль богатым стал бы! Клянусь…

Разговорчивого старика оттеснили от Пегого другие знатоки — похлопывали коня по крупу, вздрагивающим бокам, измеряли вершками высоту холки, длину тела, доказывали, что Пегому цены нет: он «бежит и ногами, и телом». Тело, дескать, у него, если сравнить, как гармонь: во время бега то растягивается, то сжимается. Точнее, вроде пружины! И молодой он, конь, судьба его лишь начинается…

А затем, перед вечером, Пегий спокойно вышагивал за бричкой. Возвращались домой. Ардан бережно придерживал рукой серебряный самовар — первый приз за скачки. Пегий к самовару был, конечно, равнодушен, он тянулся губами к белому узелку, что лежал у Ардана на коленях.

— Ладно уж, — сказал Ардан и, порывшись в узелке, нащупал самый большой кусок сахара, дал его Пегому, тут же засунув узелок под брезент. — Попрошайка ты, а!..