«Свидания в непогоду»

Свидания в непогоду

СВИДАНИЯ В НЕПОГОДУ

Глава первая

БАБЬЕ ЛЕТО

Каждый день на истоптанном крыльце с резными перилами показывалась озабоченная Нюра. Мимо, от мастерских, проходили ремонтные рабочие, трактористы. Стягивая рукой ворот вязаной кофточки, Нюра спрашивала их:

— Послушайте, вы Якова Сергеича не видали? А Андрея Михалыча, послушайте?

— Не видали, Нюрочка, не видали, — отвечали ей.

Только Коля Миронов, если случался тут, кивал куда-то через плечо, говорил острым тенорком:

— Там они… Никак к ларьку пошли, — и, подскочив на крыльцо, раскидывал руки: — Красивая ты моя, может, я нужен?

— Ну тебя, — отмахивалась Нюра. — Я же серьезно. Из района звонят.

От Жимолохи несло прохладой, тленом перегнивших осок. В поселке, у клуба, пиликала ранняя гармонь: «Мое счастье где-то недалечко…» Нюра смотрела на тропу к мастерским, на дома, испятненные пылающей по-осеннему листвой, и, вздохнув, возвращалась в контору. И уж совсем некстати увивалась за нею гармонь: «Без тебя тоскую я давно…»

Нелегкое это дело — быть диспетчером районной «Сельхозтехники», да еще в неполных двадцать три года. Помни каждую минуту, сколько машин и где находятся, чем заняты; одному дай одну справку, другому другую; держи в своих руках ремонтную службу. А руки у Нюры худенькие, как у подростка, и, хотя ноготки блестят розовым лаком, пальцы вечно в чернилах. Писать иначе, чтобы не запачкаться, Нюре просто невозможно: то звонок отвлечет, пока опускает перо в чернильницу, то в спешке схватит вставочку не с того конца.

Пройдя коридором в свою комнату, Нюра садилась к щитку коммутатора и вызывала Березово:

— Алло, исполком? Передайте, пожалуйста, товарищу Прихожину: Якова Сергеича пока нет… Да, да, позвоним попозже!..

Нюра опускала трубку на рычажок и, пользуясь минутным затишьем, подкрашивала губы. И прислушивалась: чьи-то шаги в коридоре, — не Якова ли Сергеича? Нет, его грузные, со скрипом…

По-разному проходят дни в конторе. Иной раз во всех комнатах толчея и от табачного дыма не продохнёшь. Так бывает в часы выдачи зарплаты. Свои рабочие и нештатные, которых в бухгалтерии презрительно называют «шабашниками» (а денежки, между прочим, выплачивают) теснятся у окошка кассы, здесь же рассчитываются между собой, а кое-кто, поглядывая, не настигла бы жена, складывается с приятелем на «малыша».

В часы диспетчерских совещаний тоже не слаще. Служащие все на ногах. Кто спешит в кабинет Якова Сергеича со справкой, кто разыскивает нужного позарез человека. А то вдруг понаедут, точно сговорившись, механики из хозяйств, председатели колхозов. По неистребимому обычаю проталкивают застрявшие в ремонте машины, вымаливают запчасти.

В другие же дни хоть шаром покати — ни толкачей, ни жалобщиков, ни шума.

Но в любую пору служебного дня сидит у своего щитка Нюра, и в любой час щелкают в бухгалтерии арифмометры и костяшки счетов, а рядом, в планово-производственном отделе, слышится голос Климушкина — начальника отдела.

Жиденькие волосы Климушкина разделены пробором; глаза умильные, особенно в минуты, когда двум своим сотрудницам рассказывает он разные поучительные истории — преимущественно из чужой жизни.

Истории не мешают Климушкину пунктуально исполнять обязанности и требовать того же от сотрудниц. Иногда лишь, во второй половине дня, плановик позволяет себе размяться, постоять с любопытством у окна, хотя смотреть в него решительно не на что.

Окно выходит на задний двор конторы, огороженный глухим забором. Вдоль забора жируют гигантские лопухи, а в самой глубине двора, подальше от глаз, стоит покрытый толем навес. Под ним громоздятся ящики с недописанными буквами трафаретов: «Верх»; «Низ»; «Не кантовать!» Это — особый склад. По распоряжению Якова Сергеича здесь до поры хранятся случайно засланные в «Сельхозтехнику» или ожидающие своей очереди для использования узлы машин, различные установки и запчасти.

Климушкин не может смотреть равнодушно на ящики. Ведь всё это — мертвый капитал, а текущий счет в банке не густ. Куда смотрит Яков Сергеич, на что надеется?

Ага, вот и сам он, легок на помине! В вылинявшем картузе неторопливо идет к навесу. С ним и Андрей Михалыч. «Ну-ну, пусть поглядят, голубчики, пусть почешутся». Пока Климушкин думает так, через коридор доносятся до него беспокойные возгласы с крыльца: «Послушайте, вы Якова Сергеича не видали? А Андрея Михалыча, послушайте?» Проще простого окликнуть их, сказать, что разыскивает Нюра, но Климушкин, пощелкивая пальцами, идет к столу: «Ничего, придут, никуда не денутся».

Сухой желтый лист слетает с березы. Под забором, притесненная лопухами, вянет трава. Яков Сергеич Иванченко, управляющий «Сельхозтехникой», и главный инженер Лесоханов подходят к навесу.

— Вчера опять звонил Прихожин, — говорит Яков Сергеич. — Пристает: почему установки маринуем? А мы, что ли, маринуем?

Лесоханов молча грызет ноготь. Умолкает и Иванченко. Дряблые складки залегают в уголках его губ.

Еще весной на усадьбу завезли десять комплектов новых доильных установок. Вот здесь, под навесом, и разгрузили. Шесть комплектов удалось тогда же продать хозяйствам, остальные застряли. Не велик прок и от проданных: только три успели смонтировать. Это за полгода-то!

Иванченко и в самом деле почесывает скулу. Конечно, непорядок, безобразие, но кто виноват, если разобраться? Вон Ильясов из «Дружного труда» забрал установку, а до сих пор не рассчитывается. Как будешь такому монтировать? За милые глаза? Другие председатели и совсем отмахиваются: не до новых агрегатов им, были бы корма в достатке. И, если уж говорить откровенно, Иванченко согласен с ними. Туго в хозяйствах с кормами, а без них ставь хоть знаменитую «елочку», всё равно проку не будет. Но с другой стороны долг механизатора и финансовые расчеты обязывают его пробивать установкам дорогу. Без прихожинских подсказок, без накачек. Вот и крутись тут!..

— Ставить, Яков Сергеич, всё равно будем, никуда от этого не денешься, — угадывая мысли управляющего, говорит Лесоханов. — А вот насчет Ведерникова ты, не в обиду скажу, сплоховал.

Ведерников — бывший инженер по механизации ферм. Месяца три назад запросился он в соседний район — семья у него там, и Яков Сергеич, добрая душа, отпустил. Понадеялся, что нового вскорости пришлют, ан, нет. С уходом Ведерникова распалась и монтажная бригада. Теперь всё придется начинать заново.

Обтирая платком лицо, Иванченко медленно обходит площадку под навесом. «Верх» и «Низ» мельтешат в глазах. Вот показался знакомый ящик с ненужными «Сельхозтехнике» деталями, — давно бы надо вернуть их на базу, да всё недосуг. А вот и доильные агрегаты. Один ящик, третий, десятый… целый штабель.

Под навесом полутьма, но в дальнем его конце, куда и подобраться трудно, широкая полоса света протянулась по земле. Яков Сергеич хорошо знает: двери там никакой нет, навес вплотную примыкает к забору. Что бы это могло значить? Бочком продирается он к забору — здесь просторней — и останавливается, удивленно присвистнув.

— Михалыч! — кричит он. — Лесоханыч!

— Чего там?

— Иди-ка глянь…

Они стоят перед проломом в заборе. Полоса света падает из пролома на ближайшие ящики. Они сдвинуты со своих мест. Один вскрыт и опрокинут. Он наполовину пуст. Андрей Михалыч поднимает с земли доильный кран, два клиновых ремня.

— Сволочи, — говорит он.

За забором сбегает к Жимолохе пустырь, ершится колючим осотом. На спуске к реке дымит одноглазая банька.

Две доски в заборе отодраны начисто, третья свернута на сторону. Видно, целились на ящики, — не успели.

— Свежий след, — говорит Иванченко. — Не иначе, как этой ночью.

— Скорее всего… Ты особенно не топчи, Яков Сергеич. Милицию вызовем.

Иванченко прячет взмокший платок.

— Не Петра ли работа? — спрашивает он неуверенно.

— Ты что, Сергеич? С чего это?

— Я к тому, что банька вон его. Видишь?

— Ну и что «его»? — не глядя на баню, отвечает Андрей Михалыч. — Петро не дойдет до этого. И вообще не наши это, быть не может.

Урон, кажется, небольшой. Осмотрев ящики, Лесоханов заключает спокойней:

— Что-то, верно, другое искали. Хотя кранов недочет. И клиновых ремней тоже.

— Д-дела, — хмурится Яков Сергеич.

Он смотрит в пролом.

Пригретые бабьим летом, цветут всеми красками холмы за рекой. Летят на запад, за солнцем, журавли; между небом и землей витает их прощальное курлыканье. Осень, осень… Две женщины идут берегом с корзинами на плечах, — грибы, должно быть, или ягоды несут. Самая пора сейчас груздочкам, волнушкам. А ты, стыдно сказать, за всё лето ни разу в лес не выбрался. Грибник тоже!

Осень. Еще больше, чем лёт журавлей, больше, чем корзины с грибами, напоминает о ней Якову Сергеичу далекое тарахтенье. Глазом видно отсюда: по шоссе, от Зеленой горки, ДТ тянет сеялки; сюда идет, в Снегиревку. Вся площадка перед мастерскими уже забита техникой, и это только начало осенне-зимнего ремонта. А тут еще Прихожин наваливается с установками…

— Дела, — повторяет Яков Сергеич и, сдвинув на лоб фуражку, выходит из-под навеса.

Рядом молча идет Лесоханов.