«Белая молния»

Белая молния

Интересная судьба у военного штурмана дальней авиации Сергея Андрианова, Связанный с юных лет с небом, он в годы Великой Отечественной войны на тяжелом бомбардировщике совершал ночные рейды в глубокий тыл врага, затем бороздил воздушные просторы Родины на современных боевых кораблях, с должности заместителя командира отдельного полка по политической части пришел в журналистику.

На страницы газет «Советская авиация», «Красная звезда», журналов «Авиация и космонавтика» и «Советский воин» боевой авиатор принес романтику неба, мужество и отвагу крылатых людей, восторженную любовь к скоростям и высотам.

В рассказах Сергея Андрианова — ни одного вымышленного сюжета. За каждой ситуацией легко угадывается ее жизненная основа, явственно выступают приметы биографии самого автора. Они подкупают своей простотой, достоверностью, искренностью.

Таковы сборники «Косая петля», «Укрощение урагана», «Маршрут неизвестен», «Родники дружбы», «Четвертый поединок», «Летный характер». За книгу документальных новелл «Укрощение урагана» автор удостоен звания лауреата премии имени Дмитрия Фурманова. Сборник «Родники дружбы» отмечен Дипломом Московской журналистской организации.

Сергей Андрианов — заслуженный работник культуры РСФСР.

В сборнике «Белая молния» предлагаются читателям новые произведения автора.

БЕЛАЯ МОЛНИЯ

Военному летчику-снайперу Михаилу Еманову посвящаю

Уж так в жизни ведется: если человек в пути, то он чаще всего возвращается домой или уезжает куда-то из дома. Степан Гаврилович Дорохов не мог сказать этого о себе. В Майковке, где провел почти всю свою жизнь, он остановится всего на несколько дней, чтобы затем уехать отсюда навсегда.

Один только месяц не был в родном авиационном городке, а не чает как вернуться туда. Но как же он будет жить в далекой дали от полка всю свою оставшуюся жизнь…

Поезд мчался неудержимо, а Дорохову и эта скорость — не скорость. Впрочем, летчикам трудно тут угодить, им всегда не хватает скорости, какая она ни будь — все мала.

По старой привычке Дорохов нетерпеливо прильнул к окну и долго-предолго стоял, ожидая, пока проскочат знакомые поселки с высокими кронами тополей, медленно проплывут вдали башни совхозного элеватора, осядут к сгладятся заросшие кустарником холмы и, наконец, оборвется, хотя и ненадолго, стена густого ельника у самой дороги. И только тогда распахнется степная ширь полей и лугов, откроются щемяще-неоглядные небесные просторы и засеребрится вдали отполированная самолетами до блеска взлетная полоса. Ровная, устремленная к самому горизонту, она будто упирается прямо в небо.

Из отпуска, со всяких сборов и совещаний Дорохов возвращался в Майковку только поездом. Он любил посмотреть из окна на местные предметы, служившие в полетах ориентиром, где-то в синем расколе туч, как в колодце, поймать взглядом тонкую бело-розовую паутинку — след пролетевшего самолета. В солнечные дни этими паутинками, размытыми ветром в полосы, узорно разрисована вся небесная ткань, они тянутся от самого горизонта насколько хватает глаз.

Близость родного аэродрома не сразу вызывала у Дорохова неповторимое волнение. Оно приходило незаметно, сперва ему становилось легко и свободно дышать, хотелось о чем-то думать, куда-то стремиться, мечтать, затем наступало какое-то неясное томление, и вдруг душу властно захватывал мучительно-сладкий непокой, от которого — Дорохов хорошо это знал! — одно только избавление — сам полет.

Теперь чувства эти были приглушены, как прихваченные первым морозцем звонкие ручьи. Спешить ему было некуда — свое он уже отлетал.

Но Дорохов спешил. Он не забыл, да и едва ли забудет дни, какие в полку называют летными. Не забыл разрисованное самолетами небо, не забыл клекот турбин — то протяжный, то густой и короткий, как вздох, а то и такой, когда часами стоит в воздухе сплошной зудящий звон. Какой летчик не любит поющее небо!

Разве забудешь, как до зари вставал, шагал к самолетам и особенно остро ощущал в эти утренние часы биение пульса полка. На аэродроме люди преображались, и он командирским чутьем угадывал — кто на что способен нынче в небе. Полеты — это часы пик в жизни эскадрилий и всего полка.

Сегодня летный день, но Дорохов почему-то не заметил из окна ни малейшего признака полетов. Сперва он насторожился, а подъезжая ближе к станции, уже встревожился. Выйдя из вагона, Дорохов задержался на низком деревянном перрончике, выждал, пока погас вдали стук уходящего поезда, и напряг слух. Ищущий взгляд его с беспокойной торопливостью скользил по тонким, истлевшим облакам, по широким дымчато-голубым небесным разводам, и всюду было пусто и безмолвно, как в реке подо льдом. В воздухе стояла скребущая душу тишина. Ему казалось — она накатывалась на него частыми вязкими волнами, оглушала его, еще более взвинчивая тревогу.

Дорохов тяжело вздохнул и пошел в городок нервной, порывистой походкой, какой никогда раньше не ходил. Миновав узкую камышовую заросль в низине у железнодорожного полотна, он посмотрел вдаль. На краю летного поля, разрезая вытянутыми килями горизонт, понуро стояли реактивные самолеты. Над ними висело выцветшее, как старое полотно, небо и беспорядочно, туда-сюда, сновали какие-то птицы.

Дорохов не мог спокойно глядеть на заряженные сверхзвуковой скоростью и прикованные к стоянкам (на нулях!) крылатые машины. Какие они неуклюжие на земле! Неужели это они яростно взлетали и пропадали из виду в мгновение ока?! Неужели вот этот самолет, ноль-первый, в самом деле окрещен приезжими артистами «белой молнией»! Неужели это он творил в небе чудо: словно из ничего возникал за чертой аэродрома в синей дымке и, легкий, изящный, проносился над летным полем со свистящим шелестом узких крыльев. Оставляя позади себя громоподобный звук и заходя на летное поле уже с другой стороны, самолет вдруг взвивался свечой вверх, молниеносно вонзался в бездонную глубь стратосферы, искрясь и мерцая там, как звездочка.

«Кто же тот кудесник в кабине?» — восхищенно спрашивали артисты. «Майор Курманов» — спокойно отвечал Дорохов, давая гостям понять, что в полку не один только Курманов способен на такой ювелирный пилотаж.

Было ли все это?!

Торопясь, Дорохов миновал проходную и свернул на тропку к обвитым зеленью коттеджам. В широком прогале улицы показалось длинное одноэтажное здание — штаб полка. Перед окнами, за дорогой на аэродром, начиналась спортивная площадка, прикрытая со всех сторон густым, низким кустарником. На ней Дорохов увидел мечущихся людей, узнал выделявшегося ростом Курманова. В иное время он только бы улыбнулся: «Пусть закаляется», а сейчас осуждал: «И он мячик пинает».

Немое, беззвучное небо, беспечно дремавшие на стоянках самолеты и летчики, которым в летный день в кабинах сидеть, а не гонять мяч, окончательно расстроили Дорохова. Войдя в свой, теперь уже опустевший коттедж, он почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. Нахмурив густые, кустистые брови, Дорохов шагнул к телефону и стал вызывать подполковника Ермолаева. К этому человеку он мог звонить в любых случаях жизни, и даже теперь, когда передал полк майору Курманову, а Ермолаев оказался у того в замах.

— Петрович! Это Дорохов. Здравствуй.

Ермолаев будто ждал звонка, ответил незамедлительно:

— Здравия желаю. С приездом, товарищ командир.

— Да какой тут приезд… — сухо проговорил Дорохов и торопливо спросил: — Слушай, а что молчит аэродром? Жду, жду, загудит, а там — гробовая тишина. Уезжать жутко, понял, да?!

— Подлетываем, товарищ командир, — сказал Ермолаев. Он хотел как-то успокоить Дорохова. А того, наоборот, взорвало:

— Ну и сказанул. И где слово такое выкопал… Куры только подлетывают. Понял, да?!

Не надо гадать, что Дорохов раздражен. Иначе не спрашивал бы: «Понял, да?!»

— Да я-то понял, товарищ командир, понял: крохи, а не полеты. Но воля Курманова.

— А ты что?

— Одной рукой узла не завяжешь.

Дорохову показалось, что Ермолаев попытался его упрекнуть: мол, кого оставил за себя — с того и спрашивай. Но Ермолаев не об этом думал. Он искренне хотел, чтобы Дорохов позвонил Курманову, потому что самому вести с ним разговор бесполезно. И вообще, сладить ему с Курмановым не просто.

Дорохов и мысли не допускал, чтобы летчики сидели на земле по воле Курманова. Не такой уж он, чтобы упустить летный день. Для Курманова тишь да гладь — тоска зеленая. Это он лишь на вид тих, а душой лих. Тут что-то не то…

— Тебе ли говорить, Петрович. Курманова-то ты знаешь, — сказал Дорохов.

— Знали, товарищ командир. Знали! — Ермолаев уже заметно горячился. — Потакали ему много, вольности всякие ему с рук сходили… Сходили, что говорить, а теперь и вовсе — никто ему не указ…

— Не понимаю тебя, Петрович. Что ты хочешь сказать? — У Дорохова подскочила кверху и задержалась там одна густая и кустистая бровь.

— Что? Теперь Курманова не узнать. Не узнать, товарищ командир.

— Как не узнать! — с недоумением воскликнул Дорохов, и у него подскочила кверху вторая густая и кустистая бровь.

— А так: к нему с плановой таблицей, очередные полеты мороковать надо, а он: «Подожди, Петрович. Не спеши с полетами». Вот Вам и Курманов. А чего ждать? Чего ждать, спрашивается?!

— Это на него не похоже, что с ним? — обескураженно произнес Дорохов.

— Кто знает что. Догадываться только можно — Лекомцев ему погоду испортил. — Дорохов молчал, и тогда Ермолаев изменившимся тоном добавил: — А ведь предупреждал Курманова…