ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
А сніг паде…
«…Додому, додому, до отчого дому…»
Как всегда почти под дорожное настроение или на крутом житейском перевале, внутренняя взволнованность, не прорываясь наружу, переливалась у него мысленно в чужие стихотворные строчки. Из сокровеннейших закоулков памяти всплывало тогда много такого, что казалось уже давно и наглухо забытым. Сначала робко всплывала одна неожиданная строчка. Потом по законам каких-то странных и неизъяснимых ассоциаций тянулась за первой вторая, словно бы ничем с предыдущей не связанная. И дальше вот так, одна за одной, без перерыва и почти без конца… «Додому, додому, до отчого дому».
Началось еще утром с известных, вероятно, на всех параллелях и меридианах песенных строчек: «Вечерний звон… в краю родном… Где я любил, где отчий дом…» И сразу же после этого перескочило на другую, словно бы совсем неизвестную до этого строку о каком-то другом отчем доме. А уж он, этот другой дом, всплыв на поверхность памяти, зацепился за что-то новое, да и потащил за собой целую тяжеловатую строфу: «В середині путі життя людського, я в темнім лісі якось опинивсь, бо загубив свою пряму дорогу…» По этой утраченной дороге из темного хмурого леса появилось что-то уже вовсе неожиданное и ничем со всем предыдущим не связанное: «И, миру дольнему подвластна, меж всех — не знаешь ты одна, каким раденьям ты причастна, какою верой крещена…»
«Какою верой крещена…» И на этом странное, причудливое кольцо памяти снова замкнулось: додому, додому, до отчого дому…
За окнами тихо угасал серенький, бесснежный декабрьский день.
Андрей сидел у стола в пустом кабинете своей новой московской, еще необжитой, да и необставленной, квартиры. Темнело. На душе у человека было, можно сказать, не совсем уютно. Царила в ней какая-то непонятная сумятица. И оснований для этого было достаточно. Прежде всего — жизнь его с недавних пор круто меняла свое направление. Согласуясь, правда, с его желанием, но все равно… Каждое, даже желанное, изменение в жизни сопровождает более или менее глубокая грусть. И еще была мысль и о неблизкой дороге. И определенные колебания перед тем первым в новых обстоятельствах шагом, который он должен был сделать вскоре в новом направлении… Одним словом, была именно такая минута и именно тот случай, когда в голову лезет всякая ненужная чертовщина, к тому же, как всегда у него в подобных обстоятельствах, обязательно рифмованная и ритмическая: «Додому, додому, до отчого дому…»
С большинством этих поэтических наплывов Андрей привычным напряжением воли и внимания справился сравнительно легко. И родной край, и дорога, которая действительно волновала его — ехать или не ехать — уже длительное время, и вообще весь этот вечерний звон, в котором не то что строка — каждое слово и каждая буква освоены и обкатаны за сотню лет так старательно, что и зацепиться не за что, и с этой утраченной в лесных чащах дорогой старого Данте тоже все более или менее понятно: вспомнился какой-то старый перевод на украинский язык. Правда, автора вспомнить ему уже не легко, но… это — в общем не так и важно. Вот с Блоком — тут, конечно, сложней. Но все же и тут, если бы только Андрей не хитрил перед самим собою, можно было бы как-то управиться, связав и с сегодняшним настроением, и с близкой дорогой, и… еще кое с чем, о чем Андрей не то что не может, скорей не хочет сегодня вспоминать. «Каким раденьям ты причастна, какою верой крещена…»
Вот только с этой простенькой и удивительно понятной строкой… Она, эта строка, так просто от него не отцепится. Будет напоминать и напоминать о себе, будет мучить и возвращаться до тех пор, пока Андрей наконец не вспомнит, чья она и как попала в бездонные глубины его цепкой памяти. А он, Андрей, как ни напрягает свою блестяще тренированную, набитую множеством всяких обыкновенных и необыкновенных знаний память, так и не может вспомнить. И знает — пока не вспомнит, не успокоится. «Додому, додому, до отчого дому…» Но, в конце концов, возможно, что это он сам выстроил в строку эти простенькие, но чем-то особенно значительные, по крайней мере для него, Андрея, слова! Однако ж… нет! Если бы так было! Тогда они и отстали бы от него так же просто, как и сложились. А они кружатся и кружатся в голове как-то механически, словно бы и не касаясь его сознания, пока не доводят до настоящей ярости.
Андрей, вскочив на ноги, стремительно ринулся от стола к двери, потом снова к столу. Однако выбросить из головы навязчивые слова так и не сумел. Додому, додому, до отчого дому…
— Тьфу, пропади ты пропадом! — ругнувшись, уже вслух восклицает пожилой, солидный человек, известный, в высоком ранге, дипломат и ученый Андрей Семенович Лысогор.
Не помогло и это. Наоборот, строка, как это бывает с надоедливым мотивчиком, становится уже и вовсе неотвязной. И чудится в этом что-то словно бы даже загадочное. Что-то известное с давних пор, что-то очень близкое, но… что именно, откуда, к чему, как ни стараешься, вспомнить не можешь. Такого с ним, кажется, еще не случалось! Да и вообще… Что это? Неужели в самом деле первое, еле слышное предупреждение? Неужели старость? Но ведь до старости, как думал и как ощущал Андрей Семенович, было еще далеко!
По-военному подтянутый, подвижный, быстро, на лету, все схватывающий, с головой, кипящей новыми планами и замыслами, энергично и уверенно начинал он новый и важный этап своей жизни. Этап, к которому стремился и который подготавливал многие годы своей неугомонной, захватывающей и трудной жизни. Да, такой, видно, уж сегодня день… И долгожданный, прочитанный несколько часов назад приказ министра об освобождении с очередного дипломатического поста в связи с переходом на научную работу, и вообще новые обстоятельства, и эта непривычная взволнованность, ибо отныне жизнь его переходила на иные рельсы. Не совсем новые, но иные. И все же, пока кто-то где-то разводил колею и переводил стрелки, он впервые за много лет имел возможность передохнуть, расслабиться, осмотреться вокруг и в непривычной тишине непривычного досуга подумать, мысленно пробежав свою бурную, необычную жизнь, сравнительно спокойно задуматься над тем, что осталось у него позади и что ждет его впереди… «Додому, додому, до отчого дому!» И откуда она, эта строка, свалилась на его голову?! Кто-то из украинских поэтов. Что-то, видимо, еще довоенное. Но почему именно она засела в голове? С чем связана? Вот только бы вспомнить, только бы установить — и все сразу развеется. Однако вспомнить, как ни напрягал память, он так и не смог. И было в этом что-то неприятное. Ибо, как бы то ни было, а такой «казус» при его особой, «классической», как шутили иногда, памяти синолога, памяти, которой восторгались и которой завидовали, случился, очевидно, впервые… И Андрей, с досадой отбиваясь от навязчивой строки и обдумывая вместе с тем неторопливо, собираться или не собираться ему в неблизкую дорогу, тоже совершенно машинально взял со стола и начал перелистывать новый номер литературного журнала в зеленовато-коричневой жесткой обложке. Сначала лишь перелистывал. Потом зацепился глазами за какое-то слово, строку, абзац. Да так и не заметив когда, прочел весь рассказ…
Все это время, с момента возвращения в Москву, он жил на положении отпускника и во всем чувствовал себя так, как мог бы чувствовать демобилизованный воин. Не просто солдат, а именно воин, который хорошо повоевал и прослужил в армии бо́льшую половину своей жизни. И несмотря на то что перевода на научную работу — своего рода «демобилизации» — добивался по собственному желанию на протяжении нескольких лет, входить в новую колею, оказывается, было ему не так и просто. Ведь прослужил он там, «на передовой» (так мысленно, про себя, окрестил он свою дипломатическую службу), свыше тридцати лет.
Комментарии к книге «Отчий дом», Василий Павлович Козаченко
Всего 0 комментариев