«Холодный дом. Главы I-XXX (djvu)»

Иду над океаном

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ВЫПУСКАЕМАЯ ХАБАРОВСКИМ КНИЖНЫМ ИЗДАТЕЛЬСТВОМ ПО РЕШЕНИЮ КОЛЛЕГИИ ГОСКОМИЗДАТА РСФСР,

БАЙКАЛО-АМУРСКАЯ БИБЛИОТЕКА «МУЖЕСТВО»,

СТРОИТЕЛЯМ БАЙКАЛО-АМУРСКОЙ МАГИСТРАЛИ

— А это? — спросила Стеша.

— Нет подождите. Я сделал бы эту операцию, умей я делать такие операции. Вам — нельзя. Стоит одному из больных умереть у вас на столе — все полетит к черту лет на десять. Вы понимаете, на десять лет! И будут умирать десятки Колей и Олегов, которых можно было бы спасти.

Потом она даже заболела от таких дум. Не женщина томилась в ней, а дух человеческий — но и это она поняла сразу же. А теперь вот что-то большое подошло и встало рядом с ней и было уже адресовано не просто в пространство, а ей. Именно ей.

— Биолог, — односложно ответил Штоков.

— Мама… — Наташа ошеломленно глядела на мать.

— Не пугайтесь. За помин души хорошего человека Ионы Климникова. Земля ему пухом!

Меньшенин, Скворцов, она сама, еще несколько врачей и хирургов, Торпичев, прибывший с Меньшениным, — личность, как на первый взгляд показалось ей, невыразительная и даже неприятная (длинное вялое тело и лицо костлявое, белое, с бесцветными глазами, широким тупым подбородком), — вот тот круг людей, которые находились в госпитале и которые предстоящим им делом были объединены в единое целое. Она не понимала: как так — Меньшенин, могучий, полнокровный, мятежный, и этот, статист. Она все хотела заговорить о нем с Меньшениным, но не решалась.

— С хирургиней нашей.

— Завтра с соседом в лес пойдем. Берлогу тебе обложили. Ждать нельзя больше — встанет.

Он не заметил, как она вышла. Но что-то заставило его обернуться. Он обернулся и увидел ее. И снова боль резанула его сердце — настолько были они похожими — Мария и Ольга. Только уже теперь Мария напоминала Ольгу. Придерживая тужурку за отвороты, он пошел к ней, поднялся по ступеням, остановился очень близко, взял в руки ее лицо. Мария прикрыла глаза с черными, молодыми еще ресницами, губы ее дрогнули, и две слезы покатились из уголков глаз, оставляя после себя мокрые дорожки. Волков наклонился и поцеловал ее возле носа, ощутив соленую влагу на губах. Тихо и серьезно он сказал:

Он не мог спать. Под утро, когда в гостиничном номере обозначились, чуть посветлев, окна, Барышев зажег настольную лампу и написал Светлане письмо. Внезапно и просто написалось оно и оказалось, когда он его написал, настолько необходимым, что Барышев тихо засмеялся.

Он, безусловно, знал о тяжести своего положения. Алексей Иванович понял это окончательно. Но теперь его это беспокоило уже как-то исподволь. Он думал над словами Климникова.

Все молчали некоторое время. И Волков вдруг вспомнил Поплавского и понял, почему вспомнил: там, ночью, на аэродроме, Поплавский не договаривал, видя в нем, Волкове, так же как они сейчас в маршале видели, человека, от которого зависит ясность в душе.

Там, на этюдах, когда у Нельки все властнее стали проситься на холст рассветы над селом, марево над трактором у самого края поля, лицо парня, задремавшего на разостланном ватнике, ребята засобирались домой. Уже сложили картон и этюдники, связали рюкзаки, свернули палатки и вышли через поле к дороге ждать машину. Было жарко, и воздух, казалось, звенел от зноя. Они покидали в кузов вещи, часть ребята села, двое или трое замешкались. А Нелька все сидела на обочине, возле своего нехитрого багажа, и молчала, покусывая былинку.

Командующий округом, генералы, офицеры штаба на время заслонили маршала от него. И если бы не мягкое и теплое плечо Артемьева, который все время был рядом, Волков почувствовал бы себя одиноким. Но Артемьев не отходил ни на шаг.

Вся группа медленно двинулась по палатам. Меньшенин, Арефьев и Мария Сергеевна шли впереди, остальные, негромко переговариваясь, сзади.

Многое из того, что Людмила рассказала сейчас, Ольге было трудно слушать. Но она поймала себя на том, что, слушая, она представляла себе того шофера Куликом. И когда говорила Людмила о том, что у мужчин бывает сила и в тонких руках, то Ольга подумала о Кулике. «А ведь пошла бы я с ним на танцы, — подумала она, вспоминая его бледное, злое от боли лицо во время перевязки, и глаза — синие до черноты, тоже от боли. — А он терпел и острил. Острил же!»

«Это» было хорошо знакомым состоянием для Марии Сергеевны. Сама того не зная, вернее, не отдавая себе отчета, многие дни своей жизни Мария Сергеевна прожила в таком состоянии или в предчувствии его. Даже на фронте в самые трудные дни она испытывала «это» оттого, что находится в гуще событий, как ей казалось, в самом центре, в самом главном месте. И там, в особняке, где помещался фронтовой дом отдыха и куда она сопровождала своего командира полка, она встретила Волкова с «этим» в душе. И замуж за Волкова шла с «этим». На свадьбе, скоропалительной, но от этого не менее веселой и серьезной, она сидела рядом с ним — впервые за два года в белом платье. Это платье было сшито армейским портным из парашюта при консультации немца-закройщика, которого ночью подняли люди из комендантской роты, а офицеры разных рангов, находившиеся здесь, были друг с другом на равных. Командующий армией тоже приехал на свадьбу, не садясь, выпил стопку водки и, поглядев на нее один раз, больше уже не смотрел, точно поверил ей сразу же, а уезжая, он вздохнул и с сожалением сказал, что остался бы и дольше, но должен ехать. Потом, уже у дверей, он добавил просто и сердечно: «Какой там должен, не должен я никому и ничего. Свадьба ваша со мной пропадет. Оттого и еду».

А генерал опять ждал, чувствуя, как гулко колотится в его большой груди сердце.

— Помнишь, Кулик, что я тебе сказала уже однажды?.. Дурак ты! Вот и все. Храбрый, красивый парень, а дурак. Такая жалость.

— Курашев живой, понимаешь, живой! Только ни хрена не соображает, — возбужденно говорил он. — Слышишь? Он сидел на берегу и жег костер.

Меньшенин взял из-под простыни ее руку. Простыня открыла ее почти по пояс, и стала видна маленькая, нежная, отвыкшая от лифчиков грудь. Меньшенин сказал:

Наталья, готовая уже вспыхнуть и наговорить резкостей, уже собиравшаяся обидеться до слез и уже жалевшая испорченный вечер, растерялась. Никогда сестра не говорила с нею так. И это перевернуло ей душу. Она не знала, что делать и как ответить. Сквозь себялюбие до ее сердца дошло чужое, неожиданно серьезное горе Ольги.

— Может быть, поедем к нам, Алексей Семенович, да и пора уже — пятый час. Мария рада будет.

Он сам намеревался пить из блюдца. Налил туда, поднес по-купечески к губам на трех пальцах, но блюдце задрожало, чай расплескался, и он поставил его на стол.

— Ты это… Ты, Ольга, прости меня. У меня почему-то всегда получается так… Ну, знаешь, по-идиотски… Прости…

— Ну что ты, Машенька, глупыш. Я прикажу, и пускай хоть весь твой курс здесь живет.

Но Волков не мог перешагнуть этот крохотный порожек у своих ног, не увидев дочери.

Курашев ушел на перехват, и из общей массы лиц, званий, фамилий выплыло это имя и стало в один ряд со Светланой, с невысоким полковником Поплавским, с командиром этого Ли-2 Машковым. Выплыло. Заслонило все собой. И Барышев мучительно пытался вспомнить лицо Курашева. Но помнил только его фигуру, потому что и видел-то Курашева лишь со спины, в зоне, ночью.

— Ничего я не нашла… Я написала одну вещь. Ты ее не видела. Думала, что нашла. А я ничего не нашла. И вот снова. Ты себе не представляешь, какое это ярмо!

— Разрешаю лететь с нами, — насмешливо сказал Волков, оглядывая капитана. — Вещички-то, капитан, уже небось в машине?

А ей показалось, что он знает все, что она сейчас думала.

— У тебя плохо? — только и нашлась Наталья.

Меньшенин выслушал предлагаемый ему Арефьевым план и согласился с ним.

— Ирочка, — сказала она тихо, чуть заметно кивнув головой в сторону Людки.

Он молчал. Молчал и маршал.

— Мы никогда с тобой не говорили об этом, — полувопросительно, не заканчивая фразы, сказала Светлана.

— Не сердись, Нелька. Я все никак не могу привыкнуть к тебе, к такой тебе, какая ты сейчас. Когда мы расстались…

— Ничего, Мария Сергеевна, просто мы здесь. Все здесь. Мой за орденом прилетел… Вот я и решилась… Извините, просто вспомнила все и решилась…

— А ты еще раз скажи…

Вдруг и Курашева, и ее муж сделались ей такими родными, необходимыми людьми, что странно было, как это она могла прожить столько лет после войны и не знать этих людей, не встретить их ни разу, не заметить в толпе, не заговорить, словно их не было вовсе.

В эту секунду Курашев вдруг и сам понял это с такой четкостью, точно все происходило снова. Он опять увидел полковника за столом, увидел, как он надевает фуражку, увидел почему-то спину полковника, когда он, прихрамывая, уходил по коридору, слышал размеренный стук его сапог на лестнице. И все встало на свое место, отозвался в самом сердце уже затихающий, переходящий в свист звук двигателей Яков. Кровь отлила от сердца. Он не отнял рук от сапога, а стал его натягивать. Потом он стал надевать рубаху, галстук, тужурку и все быстрей и быстрей, и руки у него дрожали от волнения. Он не видел, что Стеша ушла готовить ему вещи, как это делала всегда.

Бессонная ночь не утомила ее. Не было в ней и нервозности или прилива веселья. Просто движение жизни, течение времени стали как-то более осязаемы… И все это создавало в ней какое-то своеобразное ощущение заполненности.

Они прошли, едва, сбавив скорость, какой-то маленький, в желтой листве и в желтой пыли деревянный раскидистый городок. И развернулись.