«Пути и перепутья»

Пути и перепутья

Книга первая

ШАГНИ ПЕРВЫМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

До областного центра я добрался без канители — на багажной полке в офицерском вагоне. Но последний перед домом барьер — в две сотни верстовых столбов — взять оказалось труднее тысячеверстных.

Пассажирских вагонов для местных поездов не хватало, и к нам дважды в неделю ползала «матаня» — куцая змейка из отслуживших солдатских теплушек. В них часами маялись стоя, не чуя чужих и собственных ног, познавая боками, что вагон — увы! — не резиновый. Я бы тоже промаялся — не привыкать. Но «матаня», как говорится, показала мне хвост, отбыв всего за несколько минут до моего появления.

Оставалось одно: торчать у окна военного коменданта и уповать на случай. Один-два билета на скорые поезда офицерам нет-нет да выдавали.

— Езды пять часов, а загораю сутки! — лихо пальнул я через головы заготовленную фразу, как только полный лысеющий майор распахнул окошко.

Он будто мазнул по моему лицу взглядом аспидно-черных глаз.

— Семь лет дома не был… Раненый… — Я сбавил тон, но майор уже отвернулся.

Мне удалось закрепиться у самого окошка. Я отчаянно совал под взгляд коменданта просящую физиономию и придумывал новые заклинания. Они не помогали. Майор казался глухим. И вдруг, когда я почти отступился, он по пояс высунулся из окна:

— Сколько до твоего занюханного городка?

— Да двести! Понимаете? Всего двести!

— Значит, двести… Так… — Майор обвел задумчивым взглядом притихшую толпу и вдруг решил: — Иди пешком!

Я думал, ослышался. А он добавил — громко, «на публику»:

— Меня бы домой отпустили — на пузе б по-пластунски уполз! Не ползал, что ли? Ах! Морская душа, голубые погоны, белая кость! Отлетался? Отплавался? Все! Ползи на пузе!

Я стал мишенью для доброго взвода пехоты, всегда готовой, когда в большинстве, высмеять всякого, кто не махал саперной лопаткой или не ползал ужом. Кто-то сразу потянул меня за пуговицу кителя, щетиной макушки уколол подбородок:

— Капитан! Послушай, капитан!..

Я вздернул голову, грудью выжал нахала из плотной толпы, но увидел не пехотинца, а разбитного братишку-матроса без гюйса и погончиков, с черной, под ежа обстриженной головой. Распластанные дюралевые крылья на его синей форменке сразу меня с ним примирили. А матрос, отскочив, разметнул шлагбаумом руки и, метя пол широченными клешами, закачался маятником под торопливый свой говорок:

— Пехота-то — а, капитан? — распоясалась! На них бы… Дж-жи… и-и-и! — Он присел, изображая идущий в пике самолет. — Б-бах!.. — И сам будто взорвался, потому что не он, померещилось, а уже кто-то другой залил мне ухо обжигающим шепотом. — Спальный берешь? За свой счет? Ну? Кутни напоследок. Полчаса — и поезд. Мне на литр! Лады? Думай!..

Шепот оборвался, а матрос вырос на прежнем месте, тыча в меня пальцем и кривляясь от смеха:

— Ха! Помру! Не глаза — блюдца! Как у этой… как ее? М-му-у!

Он приставил рожки ко лбу, и я, взглянув на себя как бы со стороны, тоже рассмеялся:

— Никак нет! Моторист!.. Вечно грязный, вечно сонный моторист авиационный! Списан в запас за отбытием срока!…

В глазах рябило, когда я, простясь наконец с мотористом, спешил на перрон к долгожданному поезду. В какой-то миг взяла оторопь: «А не фальшивый ли билет мне сплавил матрос? Он и деньги не сосчитал…» Но, избегая ударов о мешки и чемоданы в потоке бегущих вдоль состава людей, я тоже бежал, пока щупловатый мужчина, придавленый убийственной ношей, не прохрипел где-то рядом:

— Спальный! Жмем дальше!..

Я опустил чемодан и приуныл совсем. Чистенький вагон с литыми буквами под крышей, с лазаретной белизной занавесок на окнах все обегали, как запретную зону. Перед ним разгуливал милицейский сержант, а в тамбуре, словно изваянная, красовалась строгая девушка в железнодорожной форме. Из всех проводниц ей одной посчастливилось не сражаться с оголтело штурмующей поезд толпой.

— Вы на посадку? — будто толкнул меня в спину чей-то хрипловатый бас.

Я оглянулся и увидел большую звезду на пухлых, неопределенного цвета генеральских погонах, а потом уже одутловатое, иссеченное годами и, видно, недугами лицо владельца. Генерал был высок, сутуловат, а плащ в одной руке и толстой кожи портфель в другой раздавали его в ширину. Дышал генерал натужно, а тускловатые с выкатом глаза мрачно отжимали меня с дороги.

Я отпрянул, вытянулся:

— Никак нет! Не на посадку!

А он, то ли недовольный ответом, то ли одержимый страстью иных властолюбивых начальников придираться ко всем и к каждому, не двинулся с места, сковав меня по рукам и ногам непроницаемо мутным взглядом. Я стал лихорадочно перебирать в памяти, чем мог вызвать недовольство генерала: «Брюки не глажены… Не бритый… Стоп! Вот в чем гвоздь! Генерал застукал меня на сделке с мотористом!» Сразу представился зловредный комендант, мелькнули и чьи-то другие сердитые лица. «Погорел!..» Но толстые погоны вздернулись и опали — генерал вздохнул и тяжело поднялся в вагон.

Могло статься, что я проторчал бы столбом и до отхода поезда, не заскучай на своем посту проводница.

— Не везет, морячок? Не приехала? — вдруг закричала она на весь опустевший перрон.

— Кто? — Я оторопело оглянулся вокруг.

— Зазнобушка!.. Кто ж?! Встречал?

Ей, видно, хотелось посмеяться. Рассмеялся и я. Сначала нехотя, по обретенной на фронте привычке охлаждать поднатчиков не обидой — к чему масло в огонь подливать! — а смехом, хотя бы и над собой. Потом я рассмеялся от души: представил, как хохотала бы эта девчонка, узнай о несносном моем целомудрии, с которым я и рад бы расстаться, да не сумел. Отсмеявшись, я расхрабрился и разжал кулак с сомнительной зеленоватой бумажкой, отчего, мельком взглянув на нее, всполошилась уже проводница.

— Да садись же! Скорей! Запру дверь: не то на ходу повскочут!.. Шестое купе… Ах, чудной!

Устланный стареньким ковром коридор был пуст, пассажиры спали. Солнце только-только поднималось над крышами привокзальных зданий. Я, не помня себя, прислонился к окну. Поезд судорожно дернулся. Простонали рельсы под нажимом чугунных колес и смирились, а моя душевная боль, приглушенная предотъездной сутолокой, вновь вернулась ко мне.

Не скажу, чтобы я страстно полюбил или оценил тогда все величие того армейского мира, которому отдал уже несколько молодых своих лет, — во всяком случае, мир этот я воспринял душой во всей его непреклонной справедливости. И теперь — где смысл, где расчет? — не столько по своему разумению, как по чужому зову отбывал с надежных, освоенных позиций в мир иной, мне неподвластный — туда, где все однажды пережитое придется пережить наново.

Проводница мелькнула в вагоне, улыбнулась издали. Мне? Едва ли. Девушки редко мне улыбались. С первого взгляда открывали, наверно, и «рохлю», и тот сквознячок в душе, который знобил меня сызмалу. А может, скучнели они от моей неказистой внешности. Лоб — плитой, бесцветные лохмы бровей. Глаза мелковатые, невыразительные. Нос — бугром. Я даже бриться приловчился без зеркала, дабы лишний раз не видеть свою физиономию. Правда, ростом я не обижен, в любом строю — на правом фланге. Но и рост не в зачет: кость широкая, и статности из-за этого нуль.

Проводница улыбнулась, верно, вспомнив, как удачно она надо мной пошутила. А может, потому, что я был в форме морского летчика. Улыбнулась «полундре», представителю племени, испокон веков одаренного благосклонностью и доверием, особенно женского пола. Но я и в море-то плавал лишь единожды и то на «капке» — в надувном жилете — после прыжка из подбитого самолета. А так — взирал на морские волны лишь с высот.

Корабельные волки за небесный цвет погон звали нас «голубятниками». Но для гражданских мы, конечно, сходили за сине-белую «полундру», готовую и к бесу на рога.

Признаться, я и сам любил свою форму, берег ее, холил, как умел. Не из-за одного пристрастия флотских пощеголять. И не только по долгу службы. А и по той, пусть смешной, причине, что в жизни до армии не износил и половины порядочного костюма: даже аттестат на выпускном торжестве принимал в футболке и бумажных брючках. В них и призывался.

Теперь в чемодане лежала про запас дорогая бостоновая тройка, но я не мыслил себя ни в ней, ни вообще в гражданском… А за окнами мелькали столбы, дробно стучали колеса. И не было спасения от их перестука — от неизбежной встречи с тем городом, куда я прежде поклялся себе не возвращаться.

Сильным толчком меня швырнуло от окна на дверь. Она сдвинулась, и я увидел в пустом купе генерала.

— Вы? — Он поднялся тяжело, будто с угрозой. — Значит, все-таки едете?

— Понимаете… Я…

— Так входите!.. Видали порядочки? Билетов по обкомовской броне не достать, а тут купе, хоть танцуй. Прошу!

— Есть, товарищ генерал!

Я мялся в надежде избежать обременительного соседства, но генерал размашисто шагнул к двери.

— Да входите же наконец! И можете не величать генералом. Мне ваши церемонии ни к чему. Я всего-навсего директор завода. А эти штучки, — он кивнул на погоны, — в войну мне повесили: завод наш вместо паровозов танки стал производить. Прохоров моя фамилия, Игнатий Дмитриевич. Вам далеко?

— Как и вам, товарищ генерал… Товарищ директор.