«Лесные качели»

— А «Гербарий»? — перебил я. — Ты снималась в картине «Гербарий». Ну так как, есть такая картина?

— Да есть, наверное, — отмахнулась она. — Только разве это картина? Ерунда какая-то, а не картина.

— Наврала, что ли, про картину?

— Ничего не наврала, — обиделась она. — Только это ужасно скучно. Я даже простудилась там в конце концов. Такая канитель, такая канитель!.. Я вам лучше тигренка покажу.

— Нет, — сказал я. — Нам сначала «Гербарий» надо посмотреть.

— Странный ты какой-то, — сказала она. — Злишься, что ли? А по-моему, я правильно сделала, что эти съемки бросила. Вот и папа тоже одобряет.

— Значит, ты бросила сниматься и пошла в цирк? — спросил я.

— Нет, я еще в музее работала. Это тоже было интересно, но меня быстро выгнали: я там что-то перепутала. Потом еще дворы подметала, за двор — три рубля.

— Ну, знаешь, — сказал я. — Я удивляюсь еще, как ты нас признала. В твоей бурной биографии…

— Почему же! — откликнулась она. — Я вас не забыла, я вам даже письмо писала.

— Да, письмо… — сказал я.

Поленов засмеялся.

— А как насчет шпионов? — с усмешкой спросил он.

Я ничего не знал про шпионов, как видно, они были только между ними.

Она вспыхнула, вскочила, подлетела к буфету и стала там что-то искать.

— Не было, значит, никаких шпионов?

Она молчала, но даже по затылку было видно, что она готова провалиться сквозь землю.

— Зачем было врать?

Она резко повернулась к нам, лицо ее горело.

— Были, были! — выкрикнула она. — Это для тебя не было, а для меня были.

И убежала прочь.

— Игрушки, — зло сказал Поленов. — Все одни игрушки. Страсти, шпионы, тигры…

Я понимал его разочарование: я и сам надеялся увидеть ту рассеянную, непостижимую женщину, но сердиться-то надо было на себя.

В прихожей, пока мы одевались, вдруг зазвенел телефон. Динка, не замечая нас, прошла мимо, взяла трубку. И ее будто подменили.

— Нет, нет, — говорила она холодно и четко. — Дровосек заболел. В Японию едет Лишний… Буду в семь… Нет, не надо…

Мне было любопытно, и я медлил уходить.

— Опять кого-то морочит, — проворчал Поленов.

Она повесила трубку и прямо смотрела на нас. И опять, как тогда на набережной, защитное силовое поле отделило ее от нас. За его надежной защитой ей было спокойно и удобно рассматривать нас, разве чуть скучновато.

— «Гербарий» идет в кинотеатре «Свет», — сказала она.

— А шпионы? — усмехнулся Поленов.

Она разглядывала его с выражением иностранки, которая прислушивается к звукам незнакомой речи, не пытаясь понять ее смысл.

— Их нет, — будто издали проговорила она. — Ты же не поверил этой чепухе?

— А кто поверит? — зло огрызнулся тот.

Она опять выдержала паузу, будто прислушиваясь к чему-то.

— Вот и молодец, — серьезно сказала она. — Тебя не проведешь, не на такого напали.

— Брось ты эти штучки! — взорвался Поленов. — Поищи себе других идиотов.

— Пошли, пошли! — Я взял его за плечо, он в бешенстве смахнул мою руку, выругался… И выскочил на площадку.

Я же не мог не оглянуться. Она стояла под своим защитным колпаком, стояла просто, спокойно, серьезно, но это было так прекрасно, что я чуть не завыл от тоски.

— А ты уже никогда не узнаешь правды, — вдруг сказала она и закрыла за нами дверь.

У меня в голове все перемешалось: ну да, мне уже говорилась эта фраза, но то было во сне… Рассказывал я ей этот сон?.. И сон ли это?

И вот просторный осенний день, поредевший Павловский парк, и видимость как сквозь линзу. Чистые холмы, застывшие беседки, покой и равновесие. Медленно и плавно движется камера, и вместе с ней, то удаляясь, то приближаясь к нам, бредет по желтым листьям длинноногая девочка-подросток в клетчатом пальто и красных ботах с орнаментом — белыми петухами. Белые петухи серьезно и прилежно ступают по желтому ковру. В руках у девочки пучок желтых листьев. Она изредка нагибается и присоединяет к нему очередной лист.

…Бьют часы, красивый бой. Поздний вечер. Сумрачная, тихая комната, папин кабинет. Вместо стен стеллажи с книгами. За огромным фамильным столом, под огромным зеленым абажуром все та же девочка. Тщательно и старательно закладывает листья в большие тяжелые книги… Трещит сверчок…

И вдруг — ясный морозный день. Первый снег, видно, что первый — такой блеск и белизна… Все та же девочка наклеивает засушенные листья в альбом. Приклеила, посмотрела в окно… Взяла перо и вывела правильным круглым детским почерком под листом: «Клен обыкновенный. Родина — средняя полоса России».

Шел мокрый снег, под ногами чавкало грязное месиво. Желтые фонари светили ровно и тускло.

— Где мы? — спросил Поленов.

— А черт его знает.

Я действительно потерял ориентир. Кинотеатр выпустил нас, по своему обыкновению, на какой-то темный двор; дворы были проходными и вывели нас на какую-то убогую речку без набережной. Редкие пешеходы отвечали скупо и пугливо, и мы несколько раз поворачивали, пока не вернулись на ту же речку.

— Было… Есть… — сказал я. — Не было шпионов, чемоданов, птичек, а есть грязь, слякоть, стужа… И трезвость. Надо было верить, надо было… Поверить — значит полюбить.

— Верить всей этой чепухе! — огрызнулся он. — Все равно рано или поздно она бы рассыпалась.

— Что — любовь? — спросил я.

— Не любовь, а чепуха.

— А любовь?

— Да оставишь ты наконец меня в покое? — сдавленно произнес он. — Что ты ко мне привязался? Что тебе от меня надо?

Я даже остановился от неожиданности. Будто это я к нему пришел и вытащил его из дому…

Я остановился. Он сделал какое-то нетерпеливое движение плечами, и я почти физически почувствовал, как он будто перешагнул через меня и твердо пошел прочь. Я знал, что он не оглянется.

Еле сдерживая ярость, я догнал его и молча пошел рядом. Деваться ему было некуда, и некоторое время мы шли молча… Если бы он попытался убежать, я бы все равно догнал его, и на этой пустой набережной — сам не знаю, чем бы все это кончилось. И он почувствовал это. Я знал, что он это почувствовал. И еще я знал, что он сегодня будет говорить, что я его так не отпущу. И он знал это, и я знал, что он это знает, — мы уже неплохо знали друг друга.

— Надоел ты мне, — сказал он.

Я молча согласился.

— Что ты ко мне привязался? Устал я от тебя. Сдаюсь. Я не хотел и не хочу с тобой разговаривать. Но ты преследовал меня с самого начала. Ты не давал мне сделать ни шагу. Я устал от тебя — но ты не убедил, а победил меня. Ты преследовал меня, я устал и во всем с тобой согласен. Я согласен с тобой, и меня больше нет. Я стал тобой. Стало — ты плюс ты, ты в квадрате. Этого ты хотел? Но знай, что только благодаря твоим преследованиям я делал много глупостей, которых никогда бы не сделал сам по себе.

Словом, получалось так, будто не он вдруг свалился на нашу голову, а мы заманили, окрутили и даже поломали его жизнь.

От неожиданности я молчал.

— Вы толкали меня на все эти глупости, — все больше распаляясь, говорил он. — Судили, сводили со своей Графиней, отправляли в свои исправительно-трудовые командировки, отняли Динку, женили на Полине. Всё вы! Целый год я сопротивлялся вам. Из самого себя я превратился в какое-то ваше антитело. Стал вами наоборот, вами — с отрицательным знаком. Та же масса, тот же вес, только вы будто движетесь в положительном направлении, а я с той же скоростью — в отрицательном. А в сущности мы одно и то же, разные стороны одного предмета. А мне бы хотелось быть совсем другим, не наоборот — а другим. Вы отняли у меня эту возможность. Я втянут в какую-то бестолковую возню, из которой уже навряд ли выберусь. Мне не было до вас никакого дела, я хотел идти вперед, а вы заставили меня разбираться в этой заварушке — вашей жизни. И вот теперь все мы топчемся на месте. Хоровод.

Он замолчал.

— Ничего себе, — только и мог сказать я. — Кажется, ты воображаешь себя этаким марсианским мальчиком по Брэдбери. А между тем ты — человек и никуда из своей человеческой данности не выпрыгнешь. Человек — животное общественное.

— Ничего я не воображаю, — с ненавистью огрызнулся он. — Просто мне кажется, я знал нечто свое, личное и, если бы не погряз в ваших жизнях, мог бы сказать что-то новое и не только себе одному. Больше всего я боялся солгать, а теперь лгу на каждом шагу… Человек должен жить, наслаждаться жизнью, а мне гнусно, стыдно и холодно… Надорвался…

Он скользнул взглядом по моему подбородку и отвернулся к реке.