«Чаткальский тигр»

Чаткальский тигр (fb2) - Чаткальский тигр (пер. Эмиль Амит) 1745K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Мирмухсин

Чаткальский тигр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

СЫН ГОР

Небо — как опрокинутая чаша. Края ее прочно лежат на спинах гор. Самые высокие вершины еще не сняли белых, молодецки заломленных папах, уходят в голубую прозрачность и тают, как сахар. И там, в пропитанном солнцем поднебесье, берут начало стремительные саи…

У подножий скал желтеет прошлогодняя трава. После растаявшего снега просыхает земля, и кое-где уже пробиваются на свет зеленые нежные ростки. На склонах бурыми расплывчатыми пятнами темнеют сады. Горячее мартовское солнце пробудило их от зимней спячки. Почки на ветвях набухли — вот-вот взорвутся, брызнут ярко-зелеными клейкими листочками и бело-розовой кипенью цветов.

Еще выше, там, куда по крутым каменистым уступам под силу взобраться только сильным, бархатисто зеленеют елки и можжевельник. По утрам, когда со склонов уползает, гонимый ветром, влажный туман, на них, словно серьги в ушах красавиц, ослепительно сияют крупные капли росы.

Уже высоко поднялось и щедро припекает солнце. А яркий теплый день, известно, поднимает настроение. Во дворе у Чоршанбы-ота и прилегающем саду веселье в самом разгаре. Почтенный аксакал Сиджака женит своего младшего сына, Абдуманнопа. На той пришли и стар и млад. Двор не вместил гостей, и в яблоневом саду, куда выходит калитка Чоршанбы-ота, пришлось сколотить два широких сури. Для молодежи столы расставили под деревьями. А для пожилых и стариков в просторном шийпане, что у самого сая, расстелили курпачи^[1] да разложили пуховые подушки, чтобы можно было подложить их за спину или под локти.

Под огромными котлами, установленными на очагах, выкопанных прямо в земле, загасили огонь. Сизый дымок, слоясь, вьется между деревьями. Ошпазы, откинув с казанов насквозь промасленные деревянные крышки, обжигаясь паром, выкладывают в блюда плов. И аппетитный запах, мешаясь с ароматом согретой земли и молодых трав, разливается по всему кишлаку, заставляя тех, кто еще не пришел на той, поторапливаться…

Шумит, пенясь в каменистом ложе, Писком. И кажется, не вода бежит, вскипая, завихряясь между камней, а расплавленное золото: это растворило в ней золотые лучи солнце, поднявшееся над зазубренным хребтом Аскартаг. А в отдалении, в той стороне, куда убегает сай, разрумянились, пригретые им, вершины Чаткальского кряжа.

Давая гостям понять, что веселье будет длиться не только весь день, но и всю ночь, ловкие парни протянули из одного конца сада в другой провода и гирляндой навесили на них крупные лампочки.

Слева от столов, где, шумно переговариваясь и воздавая хвалу угощениям, сидят гости, на расчищенной площадке полыхает жаркий костер. Музыканты время от времени греют над ним дойры, чтобы звучали громче. И дойры то ухают, то ахают, то дробью рассыпают перезвон. Нежно вплетается в их задорный ритм мелодия флейты.

Накинув на плечи цветастый платок с кистями, держа его за концы, на площадку выступила признанная плясунья и певица кишлака. Пленительными плавными движениями бедер и плеч, игрой подведенных усьмой бровей, зовущим блеском глаз она заражала весельем парней и девчат, плотно обступивших площадку, заставляя их хохотать до слез и хлопать в ладоши. Несколько раз прошлась, озорница, в гибком танце вокруг костра и, когда пустились в пляс подзадоренные ею джигиты и девушки, незаметно исчезла в толпе.

За отдельным столом сидела невеста с подругами. Они пили кумыс, разливая его из большого глиняного кувшина. Смущаясь, девушки попросили налить им на донышко пиалок вина. Но пить… Не пили, а лишь смачивали губы.

Музыка иногда смолкала. Дойристы вновь подходили к костру греть инструменты. И тогда начинал петь приглашенный из города певец-хафиз, управляя голосом приставленной к краю рта пиалой. Все затихали, заслушивались. Только у девчат, сидящих рядом с невестой, не всегда хватало терпения дослушать песню: они начинали шептаться, разговаривать, а то и смеялись, сами того не замечая. Тогда из-за соседних столов в сердцах шикали на них любители старинных народных мелодий.

Чоршанба-ота доволен. Как не быть хозяину довольным, если гости довольны. Едва появится новый человек, старик спешит ему навстречу, учтиво приглашает войти, под руку ведет к столу. Подходит он и к сури, на котором, подобрав ноги, сидят такие же седобородые, как он сам. «Добро пожаловать! Всего ли у вас в достатке?..» — «Благодарим, — отвечают сверстники. — Всего в достатке. Не беспокойтесь». И Чоршанба-ота следует к столу, за которым пирует молодежь. Почти все они ему хорошо знакомы — кишлацкие. При нем родились, при нем и выросли. Только вон с теми, тремя товарищами Абдуманнопа, он познакомился совсем недавно. Подошел к ним, спросил, не надобно ли чего. Молодежь потеснилась, приглашая хозяина к своему столу.

Младший сын Чоршанбы-ота работает на строительстве Чарвакской ГЭС. Водит «БелАЗ». Белаз так белаз. Старик и не знал, что это такое, пока однажды Абдуманноп не подкатил в машине к самому дому. Прямо земля задрожала, как при гневе божьем. Выскочил Чоршанба-ота из дому и диву дался. Стоит у самой калитки машина — больше их хибары, в которой он столько лет прожил, в которой родился, состарился.

Гордился Чоршанба-ота сыном, самую красивую невесту ему подыскивал. И вот нашел-таки. Абдуманноп пригласил со стройки только этих троих. Самые близкие товарищи, говорит. И сидят его близкие товарищи на почетном месте, среди уважаемых людей кишлака. Молчалив, задумчив парторг строительства Иван Иванович Шишкин. Хмурятся его рыжие, будто с подпалинкой, брови. Губы обветрены, потрескались, — может, потому и говорит мало, и улыбается редко.

Слева от него сидит Караджан Мингбаев — начальник строительного участка на плотине. А справа — Киемходжа Хазратов. В один год с Караджаном закончил он политехнический институт. Но, видать, парень не промах — быстро пошел в гору, теперь уже заместитель начальника треста Узгидроэнергострой. На стройку Хазратов прибыл как член какой-то солидной комиссии…

Третьего дня Караджан возил приятеля в свой родной кишлак. И не ближней дорогой повез, а сделал изрядный крюк — показал ему и Бурчмуллу, и Юсупхану, и Багистан, и Нанай. Устал неимоверно Киемходжа, а Караджан будто не замечал этого: то и дело останавливал машину, предлагал выйти на дорогу и оглядеться. Разве можно не восхититься видом, открывающимся отсюда — с высоты. И река, и лес вдоль нее, и кишлаки на склонах, подернутые голубоватой дымкой, — все как на ладони. Но Хазратов и прежде был с ленцой, а теперь еще и брюшко отпустил — упирался, не хотел выходить. Считал, видно, что не к лицу ему, солидному человеку, скакать, будто козлу, по горным уступам да камням. Караджан с трудом уговаривал его подняться на какой-нибудь склон, чтобы оттуда полюбоваться Чаткальской долиной, ее красотой.

В Янгикургане в честь дорогого гостя Караджан заколол барашка. Созвал друзей, устроил целый пир. И коньяка было вдоволь выпито, и кумыса, и родниковой воды.

А вчера Абдуманноп пригласил на той. Караджан взял с собой и приятеля. Впереди — воскресенье. Не скучать же человеку одному.

Когда они втроем вступили во двор Чоршанба-ота, все обратили на них внимание. Еще бы, вид у Киемходжи Хазратова важный, внушительный, легко догадаться, что он из областного начальства. Даже аксакалы поднялись, выступили навстречу, приглашая гостей на почетное место. Хазратов немногословен. Ни по глазам, ни по выражению лица не поймешь, о чем думает. Даже когда рассказывают про похождения Насреддина-апанди и все покатываются со смеху, держась за животы, — он не улыбнется. То на одного взглянет сквозь прищур, то на другого, и люди начинают беспокойно ерзать под его взглядом. Еще бы, разве прилично хохотать в присутствии такого авторитетного человека…

После первой же рюмки одутловатое лицо Хазратова раскраснелось. А хмель развязывает язык даже таким молчунам, как он. Хазратов повернулся вполоборота к Шишкину и завел неторопливую беседу. Но едва заметит, что кто-то обратил на него внимание, напускает на себя еще большую солидность, делает вид, что не пустопорожнюю беседу ведет, а поучает человека. «А я вам скажу вот что…» — любит он повторять в разговоре и при этом решительно похлопывает о край стола ладонью. Сразу видно — говорит начальник.