«На маленькой планете»

— Одна? Оно понятно. А сама-то на улку небось хиляешь, а? Ходишь ведь? — Он вывел корову на улицу. — Ей, как и человеку, нужен свет да свет. Сама вот кушаешь каждый день?

— Кушаю, — тихо ответила женщина. — Так я ее до хаты водила, до себе. Ей-богу!

— «Кушаю», «водила»! — передразнил ее Чмуневичев, оглядывая на свету корову. Она похудела довольно сильно, бока впали, бурая шерсть обросла по бокам навозными катышками, ноги дрожали; она неотрывно глядела жалобными глазами перед собой.

У Чмуневичева зачесалось в переносице и повлажнели глаза.

XI

Сержант Долгополов собирался домой. Он по-прежнему сохранил свои привычки не в пример другим, был строг, взыскателен, аккуратен, но все чаще и чаще его сухое, слегка прыщавое на лбу лицо подергивалось грустью; он уезжал, но не мог так просто расстаться с солдатами, не так просто отвыкнуть от всего, к чему приходилось привыкать и, задумавшись, ходил по казарме, задумчив был и в столовой, только на строевых занятиях, забываясь, увлекался. Однажды он даже спросил у Чмуневичева о корове. Грустные люди всегда добрее и внимательнее. Чмуневичев рассказал обо всем.

— Так, брат, и люди — не присмотришь за ними, захиреют, завянут и нет их. Живут, а их нет. В жизни они не участвуют. Вот ты сперва подтянуться не мог, обижался на меня, а сейчас вон… Время торопится шибко. То ли домой в деревню махнуть, то ли в Сибирь на стройку? Время идет шибко. Эх, брат, электроника мне не мать родная, а то бы в институт поступил. Надо десять классов кончать. Да, брат, время летит шибко.

— Быстро, — согласился Чмуневичев. После этого разговора его отпускали каждый день к корове. Он вычистил сарай так, что настил блестел, как пол в казарме. Тетя Валя выпросила, чтобы его отпустили привезти сена, и после этого корова заметно поправилась, раздулись бока, залоснилась шерсть на ней. Чмуневичева она встречала громким, протяжным ревом.

Он глядел на корову и все чему-то улыбался, и со стороны эта улыбка казалась глупой. Так глупо улыбаются себе самому, своей душе, которой стало тепло и легко; улыбаясь, он ходил по сараю, а корова следила за ним, поворотив к нему свою умную голову. Она его понимала с полуслова. Скажет: «Маня, а ну-ка ножку переставь?» — она переставит ногу. Корове было радостно, когда он заговаривал с ней, и чувствовала она себя счастливой, ею овладевало шаловливое настроение. Как-то балуясь, так больно ударила его, что он вскрикнул, а корова замерла и, глядя, как он гладит ушиб, виновато замахала хвостом. Она все понимала.

— Животина ты животина, — говорил солдат ей. — Вот живешь, а не знаешь, что животина, и жалко мне, что ты ничего не ведаешь. Так? Так и есть. Эх ты, животина, всякий тебя может обидеть, потому как ты безгласая животина, безответная ты человечина. У людей появились ракеты там, водородные бомбы, а ты как была тысячу лет назад, так и сохранилась до нашего времени. На луну летают, а ты ничего не понимаешь и не ведаешь. Только человека ты любишь, понимаешь. Эх ты, человечина безответная.

— Му-у, — отвечала на это корова. Она не понимала, что говорил солдат, но в его речи ей чудилось что-то ласковое, доброе, отчего становилось нестерпимо приятно, хорошо, как в теплую погоду на солнечном припеке.

Наступила зима. Чмуневичев сделал двойные двери, но все равно в сарае было холодно.

После Нового года стояли сильные морозы, дул ледяной ветер; всю ночь и весь день по размытому от туч горизонту висела мглистая, морозная дымка. Корова обросла инеем, и только теплая вода спасала ее. Навоз так замерзал, что не было никакой возможности оторвать его от настила. Корова тревожилась. Тревожно стало и Чмуневичеву. В ночь на тридцатое января он дежурил на кухне и то и дело бегал в сарай. Перед тем как лечь спать, набрал ведро картофельных очисток, подогрел их на плите. Подойдя к сараю, услыхал шумное дыхание коровы. Она отдувалась, кряхтела, будто бормотала что-то, жалобно при этом мыча. Он заторопился, отворил дверь, сунул руку в карман, шаря спички, и, достав коробок, чиркнул спичкой. Корова лежала и шумно, тяжело дышала, и все поворачивала голову к нему, и не могла повернуть настолько, чтобы взглянуть на вошедшего. В сарае было теплее обычного, пахло чем-то сытым и еще чем-то… Чем же? Чмуневичев решил, что корова заболела, волнуясь, зажег еще спичку, поднес корове ведро с теплыми очистками. Корова не встала. Он нагнулся, чтобы потрогать ее, и увидал теленка. Мокрого теленочка… От него и пахло, вился жиденький парок. Теленочек попытался встать, но не смог. От теленка шел легкий парок, но бурая с черным влажная шерсть была прихвачена уже легким налетом инея.

Раздумывать некогда. Чмуневичев снял шинель, закутал теленка и побежал в столовую, собираясь пристроить его подле котлов на кухне, но, заметив на кухне дежурного по части капитана Колесникова, который построил весь наряд и что-то громко объяснял, бросился в казарму.

Дневальный сидел у входа и дремал. Чмуневичев пробежал мимо него на цыпочках, положил теленка на свою кровать и укутал одеялом. Сделав это за каких-то пять — десять минут, успокоился и вернулся на кухню.

Дежурный по части сердито ходил перед нарядом. Поглядев на подошедшего солдата, нахмурился и строго сказал дежурному по кухне:

— Вот видите? Где был! Я приказал что? Я приказал, чтобы сегодня в ночь никто не отлучался ни на минуту! Поняли меня?

— Так точно! — громко, насколько мог, ответил младший сержант Романенко. В опасных случаях сержант отвечал громко, демонстрируя тем самым предельное рвение, и у начальства вопросов не возникало: ошеломленное от громового голоса, оно спешно уходило. Но на этот раз капитан не торопился уходить.

Чмуневичев стоял перед строем, вспомнил теленка и улыбнулся, покачал головой и, все также улыбаясь, поглядел на капитана. Им овладело какое-то добродушное настроение. Было радостно оттого, что спас теленка от неминуемой смерти, хорошо укутал его, и только одного не мог понять, когда нагуляла корова теленка. Но и это ему показалось какой-то прекрасной хитростью коровы, от которой тоже было хорошо.

— Чему смеетесь? — строго спросил капитан и поправил фуражку. Когда кто-нибудь беспричинно улыбался, капитану казалось, что это посмеиваются над его плешиной, и он старательно прикрывал ее фуражкой.

— Да вот, — улыбался солдат, все еще продолжая удивляться маленькой хитрости коровы и неожиданной радости, овладевшей им при виде теленочка. — Да вот…

— Разболтались! — сказал капитан, — Никакого отдыха! Вы меня слышите, младший сержант? Чтоб до утра котлы блестели, как у лысого голова! Поняли меня? Если кого встречу вне кухни, без разговора — десять суток строгача! Поняли меня? Вы посмотрите на ножки столов! Поняли меня? Срамота! Грязи, как в Индийском океане! Поняли меня?

— Так точно! — громово ответил младший сержант Романенко и поглядел на улыбающегося Чмуневичева и, не понимая, почему тот улыбается, гмыкнул в спину удаляющемуся капитану и тихо сказал: — Разойдись! Чему улыбаешься? — спросил у солдата. — Нашел время улыбаться. Хватит лыбиться.

— Да вот… да теленочка того, — улыбался Чмуневичев, чувствуя внутри у себя легкое, теплое чувство.

— Чтоб теленок не того, надраить ножки столов и скамеек, — сказал младший сержант, — а потом драить пол. Ясно? Действуйте!

Чмуневичев протирал ножки столов и скамеек, но на душе у него по-прежнему было светло, радостно, и сердце его шибко ходило — туда-сюда — и не давало успокоиться; он то и дело клал тряпку на стол, садился и все о чем-то думал, а в голове не было никаких таких серьезных мыслей, просто все его мысли, ощущения слились в одно удивительное чувство, которое и передать-то трудно, — это было что-то светлое, и мягкое, и будто пушистое, будто ты закрыл глаза и прислонился к матери, которую долго-долго не видел. Значит, все-таки тетя Валя водила корову в деревню, раз народился теленочек, догадался Чмуневичев и теперь был готов простить женщине все, за что упрекал раньше.

Несколько раз к нему подходил младший сержант, усмехался и медленно отходил в сторону, оглядываясь на глупо улыбающегося солдата и пожимая плечами.

К утру все было готово. Чмуневичев присел на скамейку, его сразу повело в сон.

— Рядовой Чмуневичев! — услышал он сквозь сон громкий, испуганный голос младшего сержанта. Лицо словно обожгло, он сразу обо всем догадался…

Сержант Долгополов знал, что сегодня на подъем прибудет командир полка, и поэтому поднялся в половине шестого, побрился, начистил пуговицы, пряжку. В последнее время он не находил в себе прежней бодрости, которая не покидала его вот уже два года; желание поспать пропало, и в этом предчувствии близкой разлуки с солдатской жизнью он жил в последнее время. Он затянул ремень потуже, расправил складки на гимнастерке, сердито вздохнул, прикрыл дверь каптерки и вышел к своему взводу. Ему нравилась армейская жизнь, но на предложение комбата остаться сверхсрочно ответил отказом. Сержант привычно оглядел спящих. Не было только солдат, ушедших в наряд на кухню.

Вскоре прибежал запыхавшийся лейтенант Ольшевский. Сержант козырнул, но лейтенант протянул ему холодную маленькую руку и крепко пожал.

— Все в норме?

— Все в полном порядке, товарищ лейтенант, как водится.