«Юноша с перчаткой (рассказ студентки)»

Инна Гофф

Юноша с перчаткой

(рассказ студентки)

– В чем ты пойдешь на свадьбу? – спрашивает мама.

– В белом платье, – отвечаю я.

Маме мой ответ кажется очень остроумным. Она вообще ценит мой юмор. Сейчас она занята – пришивает кольца к новым занавескам, но я знаю, сегодня же в телефонном разговоре с ее подругой Лерой будет фигурировать мамин вопрос и мой ответ. И всем своим друзьям и знакомым мама будет повторять одно и то же: «Я у Ленки спрашиваю, в чем ты пойдешь на свадьбу, а она говорит: „В белом платье…“»

И все, кто ценит мой юмор, будут смеяться, и только Зинаида, которая тоже ценит мой юмор, но только когда ей объяснят, в чем он заключается, спросит:

– Ну и что?

– Как «что»? – вспылит мама. – По-твоему, это не смешно?

– На свадьбу всегда надевают белое платье…

– Невеста, – подсказывает мама. – Невеста надевает белое платье…

– Вот именно, – говорит Зинаида. – Так что же тут смешного?

– То, что она идет на свадьбу к подруге, а не на свою свадьбу!..

В трубке молчание.

– Зачем ей надевать белое платье? Все решат, что она невеста.

– Она не наденет. Она пошутила…

– А, пошутила! – И наконец Зинаида смеется. – Ты так сразу бы и сказала.

Удивляюсь маминому терпению. Впрочем, они дружат с детства. Я как-то спросила:

– А если бы ты встретила Зинаиду сейчас? Ну где-нибудь на курорте, допустим… Ты бы с ней подружилась?

Мама задумалась на минуту и сказала:

– Вряд ли… Но Зинаида тут ни при чем. Просто поздно уже заводить новых друзей, понимаешь?

И мама опять задумалась. Я знаю, о ком она думает. Обо мне. О том, что в мои девятнадцать у нее уже были ее Зинаида, и Лера, и ее тихая Варя, и, главное, был ее Лешка, с которым она впервые поцеловалась, когда ей было пятнадцать лет…

Мама думает обо мне, потому что я еще ни с кем не целовалась и подруг у меня всего две, да и то подруги ли это по строгому счету?

С Ниной мы учились в одном классе. Она тоже ценила мой юмор, ее даже выгоняли за это с урока – «Ермакова, смеяться будете за дверью». Теперь мы видимся редко: Нина – в медицинском, а я – в художественном. Она будет лечить людей, а я оформлять книги, рисовать плакаты. Мои плакаты тоже кажутся ей очень остроумными.

– Экстазно, – говорит она, разглядывая плакат «Лес – твой друг» или «Муха – твой враг». – Честное слово, экстазно…

Это у них на факультете высшая похвала. Потом она рассказывает о своих новостях, о том, что ей нравится анатомия, и о том, как некоторые боятся занятий в прозекторской. А я рассказываю о своих, о том, что скоро будет выставка курсовых работ и у меня отобрали три вещи – два плаката и рисунок. И о том, как один парень с моего курса переделал Козьму Пруткова. «Вы любите пастель? – спросили раз ханжу. – Люблю, – он отвечал, – когда я в ней лежу»… Нина сразу начинает давиться от смеха и прыскать чаем, а я говорю: «Ермакова, смеяться будете за дверью».

И вдруг Нина звонит и приглашает меня на свадьбу. Я думала, она шутит. Она сказала, что ей никто не верит и что даже она сама еще не вполне поверила, но кольца они уже купили и белое платье уже заказано, его зовут Гера, рост метр восемьдесят два, черненький… Почему не говорила? А ты не спрашивала!.. Шютка! Я никому не говорила, так интересней… Свадьба в ресторане. У него очень много родственников…

– В чем ты пойдешь на свадьбу? – спрашивает мама.

– В белом платье, – отвечаю я. Шютка, как говорит Нина. Я надену что-нибудь темненькое. Темненькое-скромненькое.

Я еще никогда не была на свадьбе. Это первая моя свадьба. Верней, не моя, а Нинкина. Все-таки интересно. Живет человек один, и ничего. А потом вдруг встречает кого-то и выходит замуж. Или женится. Мы с Ниной об этом никогда не говорили. Это Юлька любит такие разговоры. Про любовь и всякое такое. Юлька тоже моя подруга. Наши матери дружат со студенческих лет. Юля – дочь тихой Вари. Мама зовет ее Варькой, а я – тетей Варей, потому что знаю ее с детства. И Юльку я знаю с детства. Наши матери очень хотели, чтобы мы подружились. И чем больше они старались, тем хуже все получалось. Однажды Юлька меня даже укусила – ей было тогда четыре года. И мне тоже. Я рыдала, мама говорила, что сделает мне прививку от бешенства, а тетя Варя обиделась. Они чуть не поссорились. И всякий раз, когда они хотели подружить нас, они ссорились. А подружились мы сами по себе. Это случилось тем летом, когда Юлька приехала поступать в институт и недобрала полбалла. То есть балл у нее был полупроходной. Юлька поступала на филфак, на английское отделение, и срезалась на английском.

Экзаменатор сказал, что у нее произношение почти оксфордское, потому что она окает. И поставил Юльке четверку. И эта четверка решила все…

Вот тогда мы и подружились. Юлька пришла к нам, принесла бутылку вина и свечку. Мы погасили в кухне свет, зажгли свечку, и Юлька сказала свой тост:

– За пешеходов!

В первый раз Юлька произнесла этот тост в тот грустный вечер. И теперь, встречаясь, мы всегда зажигаем свечку и пьем за пешеходов. Это наш тост. Наш пароль. Тогда, в тот вечер, Юлька сказала, что мир делится на пассажиров и пешеходов. Пассажиры – это те, которых везут и которым везет. А пешеход надеется только на себя самого. Пусть его сечет дождь, слепит пурга, ветер сшибает с ног – он шагает своей дорогой, не сворачивая, и верит в свою звезду…

Теперь Юлька уже студентка, она поступила в этом году на филфак с английским, добилась своего. Но, встречаясь, мы всегда пьем за пешеходов. И говорим о жизни, Нина хочет, чтобы я ее веселила, а Юлька – чтобы я ее слушала. Между собой Юлька и Нина незнакомы, и мне даже трудно представить себе, что бы мы делали, собравшись втроем.

Последние часы у нас в институте был рисунок. Вот уже скоро месяц, как мы рисуем этого натурщика. В нашем рисовальном классе прохладно. Натурщик – его зовут Сережа – сидит на высоком табурете в позе врубелевского Демона, со всех сторон его обогревают рефлекторы. Господи, как он мне надоел!.. А до него была толстая Ната. Когда мы писали ее – в том месяце у нас была живопись, – она рассказывала анекдоты, в которых участниками были великие люди: «Пушкин, Лермонтов и Толстой играли в прятки…»

В конце первого часа я сказала, что уйду раньше, потому что у меня сегодня свадьба. Все были потрясены и уставились на меня. А Сережа чуть не свалился со своего насеста. И тогда я успокоила всех, уточнив, что замуж выхожу не я, а моя подруга. И все вздохнули облегченно. А может быть, это мне показалось.

Родителей дома не было. Я быстро собралась и покатила. Мне надо было еще заехать на рынок за цветами. Рынок близко от нас, две остановки на трамвае. Когда есть время, я хожу туда пешком. Я не люблю трамвай. Есть в нем какой-то архаизм. И лица у его пассажиров не такие, как у тех, кто ездит в метро. Даже трудно поверить, что это одни и те же люди. Я смотрюсь в темное стекло, и мне кажется, это не я, а кто-то другой. Портрет комсомолки тридцатых годов. Берет, куртка с поднятым воротником, сумка на длинном ремешке. В сумке два чешских бокала для вина, мой подарок. И почему это жениха и невесту называют «молодыми»?..

На рынке много цветов. Цветочный ряд похож на перрон. Продавцы поднимают букеты над головой, машут ими, что-то выкрикивают. Как будто пришли встречать поезд, и вот он уже подходит…

В ресторане надо быть ровно в шесть. Конец ноября, и на улице уже совсем темно. С неба сыплется что-то мелкое, не то снег, не то дождь. На мой красный берет, на мою синюю курточку, на мои белые гладиолусы. А вот и гостиница и швейцар в дверях. В швейцаре, в самом этом слове, тоже есть что-то старомодное. Вот у нас в институте вахтер, дядя Петя, – это совсем другое. А швейцар – важная фигура. Вот возьмет сейчас и не пустит. Он косится на мой берет и курточку, но гладиолусы выручают меня. У них такой торжественный, свадебный вид.

– Опаздываете, – говорит швейцар и придерживает тяжелую дверь. – Уже «горько» кричали!..

Какие-то люди, совсем незнакомые, наверно, родственники Геры, торопят меня: «Скорей! Скорей! Садитесь справа от невесты. Она для вас место бережет».