«Старая Пермь»

Старая Пермь

Путевые очерки [1888 г.]

…Он был тут! это — настоящий “пасс-парту”!..

Но сначала нужно сказать о вагоне третьего класса, в котором я ехал по Уральской железной дороге в Пермь. Публики в вагоне набралось много, и все провели тяжелую, бессонную ночь, скорчившись в разных невозможных положениях. Ранним утром, когда поезд еще “на брезгу“1 пришел на станцию Чусовая, эта скорченная публика зашевелилась. Показались измятые бессонницей лица, послышались охи и вздохи, нервная позевота и машинально творимая утренняя молитва. Каждый чувствовал себя обиженным и смотрел на других с плохо скрытой ненавистью, как на людей, бессовестно захвативших его место. Дамы — публика была всё чистая — отправились сейчас же в уборную, мужчины потянули к буфету. Общее тяжелое настроение не улеглось даже после получасовой остановки, и публика вернулась с сердитыми лицами на свои места. Я дождался замирающей трели последнего звонка и вернулся в вагон последним. Представьте себе положение не проснувшегося хорошенько человека, изломанного бессонницей, когда он идет к своему месту, и это место оказывается занятым именно на моем месте сидел какой-то небольшой черноволосый господин в летнем костюме и беззаботно смотрел в окно.

— Милостивый государь, позвольте!..

— А… что?.. Ах, виноват, — забормотал незнакомец, стараясь отодвинуть толстые ноги какого-то ксендза. — А я, знаете, целых полгода не бывал в Перми… Право!..

Незнакомец так добродушно улыбался, что не поднималась на него рука: пусть его сидит, как-нибудь доедем. Да и куда ему было деваться: человек такие же деньги платит. Обезоруживало его добродушие.

— А вон моя квартира, — продолжал он таким тоном, точно мы вчера расстались. — Эти ведь домики построены нашей французской компанией. Да… У меня славная квартира.

Высунувшись в окно, незнакомец весело помахал фуражкой по адресу своей славной квартиры. По акценту можно было заметить, что это коренной француз, что и оказалось впоследствии,— уроженец Гренобля.

Поезд медленно подползал к мосту через р. Чусовую, и в наше окно можно было рассмотреть постройки французской компании, основавшей здесь железоделательный завод. В утренней мгле дымились железные трубы, а по реке медленно плыла волна чисто заводских звуков — лязг железа, грохот вертевшихся колес и валов и глухой гул работавших молотов. Чусовая в этом месте выбегала из “камней” и разливалась по волнистой равнине, едва сдавленной лесистыми отрогами, широким плесом. Картина получалась недурная, особенно после глухого безлюдья оставшегося назади горного перевала.

Публика в нашем третьем классе набралась самая разнообразная: старушка-полька, возвращавшаяся от родных из Западной Сибири, а с ней ехал высокий и мускулистый ксендз в засаленной сутане; напротив них поместились три дамы неопределенной профессии — не то арфистки, пробиравшиеся в Нижний к ярмарке, не то просто жены своих мужей; два бухарца, несколько прасолов и в заключение соловецкий монашек в черной островерхой шапочке и длинном, заплетавшемся около ног подряснике, перехваченном широким монашеским поясом. Серое лицо этого “мниха” было совершенно неподвижно, а бесцветные глаза смотрели совсем убитым взглядом. Прямые, льняного цвета, волосы выбивались из-под дорожной скуфейки и придавали лицу то бесстрастное выражение, какое встречается только у угодников на образах старинного новгородского письма. Рядом с этим северным отшельником, упитанный ксендз казался уж совсем мирским человеком, особенно когда начинал набивать свой толстый нос табаком. Последнее ксендз делал с ловкостью фокусника, и толстые пальцы точно порхали около носа. В антракты между двумя понюшками ксендз вынимал серебряный портсигар, доставал папиросу и с медленной важностью пускал табачный дым. Вообще публика набралась самая разнообразная, как это случается в развал летней навигации, когда по уральской железной дороге сибиряки едут “в Россию”, а “расейские” люди в Сибирь.

— А вам нравится мой костюм? — спрашивал меня неугомонный Паспарту {Литературный герой, персонаж романа Ж. Верна “Вокруг света за 80 дней”.} (так я прозвал впоследствии моего неожиданного спутника из Гренобля), и он даже подмигнул. — Представьте себе, в один день портной сшил всю пару… И за работу взял 3 рубля. Да… С меня он всегда берет 3 рубля, а с директора 15 рублей. Я нахожу это справедливым: директор получает 9 тысяч жалованья, а я — всего 540 р. Директор вчера утром призывает меня к себе и говорит: “Вы завтра едете в Пермь встречать г. Дюссо, но только успеете ли вы кончить ваши чертежи?” Я отвечаю: “Посмотрим, m-r директор”. Представьте себе, просидел всю ночь над работой и кончил. Каков молодец?.. Ха-ха!.. А портной в это время шил мне вот это платье и тоже кончил к сроку. Но работа работой, а мне нужно было набить 200 папирос на дорогу, — я не люблю себе ни в чем отказывать, — потом накормить собак — у меня их восемь штук, полить цветы — ужасно люблю комнатные растения! — прибрать лошадь… У меня удивительная лошадь: заплатил 35 р., а не отдам за 200 р. Ей-богу, не отдам…

— А кто этот Дюссо, которого вы едете встречать?

— Да он компаньон… Ему нужен переводчик; вот директор меня и командировал. Так прямо и сказал: “Берите денег, сколько хотите”. Я взял десять рублей, потому что не люблю себе ни в чем отказывать, а в Перми всегда лишнее издержишь. Уж извините, я всегда в Перми на извозчике езжу. Мы с директором в прекрасных отношениях… Прошлый год на Петра-день у нас в даче случился лесной пожар, он сейчас посылает за мной, и сказал всего два слова: “Я на вас надеюсь”. Повторять приказание мне не нужно: мы отлично понимаем друг друга. Сейчас же сажусь на свою лошадь, за которую заплатил 35 рублей, беру ружье — у меня ружье заграничное, стоит всего 6 р. и бьет дробью за 27 сажен, а русские ружья ужасно дорого стоют и ужасная дрянь — и лечу на пожар. Заметьте, у нас есть и лесничий, и полесовщик, а директор надеется на меня… Да-с. Только дорогой я заметил, что еду в штиблетах. Но пожар всё-таки потушил. На обратном пути увидал уток на Чусовой, и прямо с седла: бац! Шесть уток убил одним выстрелом… Поехал их добывать на лошади, а она меня сбросила в воду и убежала. Я чуть не утонул, но только уток достал всех. Конечно, домой пришлось возвращаться пешком, а мокрому это очень неприятно и притом в штиблетах. Пролежал в тифе после этого две недели и чуть не умер… Вообще с этим директором я в прекрасных отношениях, а с прежним был нехорош. У меня было три собаки, и прежний директор говорил мне: “Убей свои три собаки или теряй свое место”. Я убил свои три собаки и завел восемь новых да еще лошадь.

Пасспарту болтал без умолку, рассказывая всю подноготную про себя. Родился и вырос он в Гренобле. После отца получил небольшое состояние, тысяч 50 франков, и вздумал на эти деньги основать в России свое дело. Приехал он в Россию, не зная русского языка, и сейчас же, конечно, попал на нехороших людей, которые воспользовались его незнанием русского языка и отобрали все пятьдесят тысяч франков. За этим последовал длинный ряд мытарств, пока он научился русскому языку, и вот теперь служит у своей же французской компании. Конечно, жалованье небольшое, но одному жить можно, а жениться он не желает — слишком дорогое удовольствие даже для такой дешевой страны, как Россия. Эта болтовня лилась неудержимо, потому что Пасспарту был рад и солнечному дню и тому, что он ехал встречать г. Дюссо, и, наконец, просто тому, что он, Пасспарту, существует и может говорить ломаным русским языком. Между разговорами он успел перезнакомиться со всем вагоном, всех угощал своими папиросами и кончил тем, что заснул на полуслове, как засыпают расшалившиеся дети. Публика смотрела на Пасспарту как на пьяненького, потому что все русские путешественники имеют такой унылый вид, точно их отправляют куда-нибудь “по не зависящим обстоятельствам”.

На пути от Чусовой до Перми самым замечательным местом является станция Лёвшино. До железной дороги здесь стояла жалкая деревушка и несколько магазинов для склада металлов, но теперь быстро растет уже целый городок, и проведена даже железнодорожная ветвь к складам металлов. Тут же стоят металлические резервуары с керосином разных компаний, склады бочек и т.д. Лёвшино занимает устье Чусовой и служит местом разгрузки чусовских караванов. Железная дорога оживила пустынный берег, где и следовало бы быть давно настоящему городу, а не на месте нынешней Перми, которая стоит совершенно ни при чем, как измышление административной фантазии.

Другой оживленный пункт уже под самой Пермью — сталепушечный Мотовилихинский завод. На него положены большие казенные миллионы, но дело всё как-то не вяжется: то работы по горло, не хватает рабочих рук, то работы нет. Всё, конечно, зависит от большего или меньшего внимания военного министерства, и Мотовилиха, как комнатное растение, если его польют вовремя, зеленеет и цветет, а если забудут — засыхает до следующей поливки. Удивительное это дело: не хотят давать своих заказов своим же собственным казенным заводам, а направляют их за границу, в Эссен. По справедливости, Крупп2 может считаться нашим русским заводчиком и имеет полное право требовать себе тех же привилегий и покровительства, какими пользуются наши уральские заводчики, тем более, что эти последние решительно ничего не желают делать даже в виду своей собственной неминуемой гибели — съест их южнорусское дешевое железо.