«Подъ ласковымъ солнцемъ»

Подъ ласковымъ солнцемъ (fb2) - Подъ ласковымъ солнцемъ 159K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Александр Алексеевич Богданов

Ал. Богдановъ

Подъ ласковымъ солнцемъ

I.

Отецъ Леонидъ только что проснулся послѣ обѣда и благодушно потянулся на постели. Потомъ всталъ, подошелъ къ окну, откинулъ половинки двойныхъ коленкоровыхъ занавѣсокъ и жадно глотнулъ свѣжій воздухъ широкой и обнаженной волосатой грудью.

Зной, которымъ за день сыто надышалась земля, уже спадалъ. Предвечернія тѣни, прятавшіяся отъ солнца въ кустахъ, теперь выползали и мягкими полутонами стелились по травѣ.

Съ открытой террасы изъ палисадника доносился звонъ посуды. Пили чай…

Постоявъ недолго у окна, отецъ Леонидъ снова сѣлъ на постель, нѣсколько разъ на всю комнату позѣвнулъ и сталъ одѣваться: обулся въ широконосые, подбитые подковами сапоги; надѣлъ сѣрыя казинетовыя шаровары; сложилъ ровно по угламъ — вдвое — сбитое ногами въ комокъ одѣяло и перекинулъ, чтобъ провѣтрить, черезъ подоконникъ; подпоясался плетенымъ пояскомъ; оправилъ космы на головѣ и по домашнему, безъ полукафтанья, въ одной рубахѣ съ разстегнутымъ воротомъ, медлительно пошелъ на террасу.

Дочь Липа налила ему чай… Матушка хлопотала гдѣ-то по хозяйству.

Вышитымъ чайнымъ полотенцемъ отецъ Леонидъ погонялъ мухъ, налетѣвшихъ на свѣжіе душистые соты, нарѣзанные къ Спасову дню на собственномъ пчельникѣ. Мухи отлетали и садились опять густымъ чернымъ роемъ на края миски. Видя, что ничего не подѣлать, отецъ Леонидъ зачерпнулъ большую деревянную ложку меду, накрылъ миску полотенцемъ и приступилъ къ чаю…

Сидѣли молча… Передъ каждымъ глоткомъ отецъ Леонидъ дулъ въ блюдце и обсасывалъ длинные усы, на которые налипалъ медъ.

Думали о своемъ. Липа о томъ, что вотъ скоро кончатся каникулы и надо будетъ ѣхать въ училище; отецъ Леонидъ о томъ, какъ мудро устроена вселенная, какая удивительная гармонія разлита въ ней, — и еще о томъ, какъ прекрасно идутъ у него его собственныя дѣла: одинъ сынъ его въ академіи, другой — священствуетъ въ доходномъ раскольничьемъ селѣ, дочь кончаетъ курсъ въ епархіальномъ, и самъ онъ, надо быть, скоро будетъ выбранъ на уѣздномъ съѣздѣ въ благочинные… И кругомъ все такъ радостно и разумно наслаждается жизнью… Груши и яблони, посаженныя лѣтъ десять тому назадъ, теперь разрослись, раскинули во всѣ стороны кривые плодоносные сучья и пахнутъ душисто и вкусно… Шмели жужжатъ около террасы, важно и дѣловито, какъ протопресвитеры въ бархатныхъ камилавкахъ и желтыхъ ризахъ во время архіерейской службы… И съ полей вѣетъ свѣжими и теплыми, недавно сжатыми и еще неубранными хлѣбами…

— Надо будетъ послѣ чая съѣздить на Амфилоговскій участокъ, посмотрѣть, сколько осталось допарить, — подумалъ отецъ Леонидъ.

Кромѣ церковнаго надѣла, онъ засѣвалъ еще нѣсколько десятинъ, арендуемыхъ у мѣстнаго ктитора — купца Амфилогова. Не по жадности дѣлалъ это: содержалъ сына въ академіи, — копилъ приданое дочери.

— Папаша!.. Данила Семашкинъ давеча приходилъ — младенца хоронить, — проговорила Липа, придвигая къ отцу третій стаканъ чаю. — Я сказала, чтобъ онъ принесъ его въ церковь.

Отецъ Леонидъ допилъ чай и неторопливо спросилъ:

— Великъ младенецъ-то?

— Лѣтъ семи что-ль-то!.. Да вонъ, папаша, кажись, и самъ Семашкинъ идетъ — сказала Липа, показывая на дорогу, виднѣющуюся за палисадникомъ.

Отецъ Леонидъ медленно повернулъ голову. По направленію отъ церкви двигался худой и невзрачный мужикъ въ картузѣ. Несмотря на лѣто, онъ былъ одѣтъ въ суконный кафтанъ, глухо застегнутый на домодѣльныя кожаныя пуговицы, черныя и кривыя, похожіе на турецкіе бобы.

У калитки палисадника Данила остановился, сунулъ подъ мышку смятый картузъ и всталъ, переминаясь и вытирая о траву ноги, хотя грязи нигдѣ не было. Онъ соображалъ — идти-ли ему прямо, или въ обходъ, въ кухню, кругомъ палисадника…

Отецъ Леонидъ милостиво кивнулъ головой:

— Иди сюда!..

Данила, отряхаясь и осторожно поднимаясь по ступенькамъ террасы, подошелъ къ отцу Леониду, сложилъ горсточкой руки и наклонилъ голову.

Отецъ Леонидъ застегнулъ воротъ рубахи, степенно отодвинулъ въ сторону кистью лѣвой руки широкую съ просѣдью бороду и правой сотворилъ крестный знакъ:

— Во имя Отца и Сына… Ты что?..

— Да вашей милости, батюшка… Мальченка померъ у меня!

— Большой?

— Да смотри, ужъ всѣ семь годовъ…

— Когда померъ?..

— Ныньче ночью… Хоронить принесъ, батюшка…

— Г-м-м… хоронить… — раздумчиво произнесъ отецъ Леонидъ. — Какъ-же такъ-то?.. Вѣдь, по закону нужно, чтобы три дня!.. А?.

— Что-жъ подѣлаешь, батюшка-кормилецъ!.. Какъ въ этакую жару три дня продержать?.. И то ужъ малость душокъ пошелъ… Да и время, батюшка, рабочее, горячее… сами знаете…

— Ночью, говоришь, померъ?.. — спросилъ отецъ Леонидъ, озабоченно двигая строгими нависшими бровями.

— Ночью, батюшка, ночью…

— Что-же теперь съ тобой дѣлать!.. а?..

Отецъ Леонидъ вздохнулъ:

— Вѣдь, по церковнымъ правиламъ нельзя!..

— Папаша!.. А, можетъ быть, какъ-нибудь и льзя?.. — вмѣшалась въ разговоръ Липа. Ея сѣрые добрые глаза по-дѣтски округлились и какъ-то пугливо остановились на Данилѣ, землистое лицо котораго двигалось въ напряженныхъ, глубокихъ морщинахъ, складкахъ и узлахъ.

Отецъ Леонидъ ласково посмотрѣлъ на дочъ.

— Ну, ладно!.. Богъ съ тобой!.. По нуждѣ мы можемъ и на другой день хоронитъ… Ничего, похоронимъ какъ-нибудь… Авось, какъ-нибудь обойдется, — сказалъ отецъ Леонидъ, соображая, что въ метрикахъ можно отмѣтить похороны сутками позднѣй. — Бѣги, зови дьякона иль псаломщика, — кто тамъ есть!.. Церковь отперта?.. Липа, посмотри-ка ключи церковные!.. Да дай полукафтанье со шляпой!.. Ну, живѣй, Данила, живѣй!..

Семашкинъ облегченно встряхнулся и, опасаясь, чтобъ батюшка не перерѣшилъ, торопливо, почти бѣгомъ, спустился съ крыльца.

II.

Сторожъ Дмитрій — бобыль, давно порѣшившій съ хозяйствомъ, сутулый и болѣзненный мужикъ — помогъ Данилѣ внести съ паперти въ церковь и уставить на скамьѣ покойника въ некрашеномъ гробочкѣ, сколоченномъ изъ старыхъ сосновыхъ досокъ. Церковь была просторная, съ большими полукруглыми окнами. Заходящее солнце глядѣло въ нихъ и рубило косые золотые столбы и вѣнцы, точно воздвигало высокую воздушную стѣну. А въ хрустальныхъ подвѣскахъ серебрянаго паникадила вспыхивали и играли розовые и синіе огоньки.

Данила посмотрѣлъ на залитый лучами иконостасъ, на одной изъ алтарныхъ дверей котораго былъ изображенъ сѣдобородый и строгій евангелистъ Лука съ книжнымъ свиткомъ въ рукахъ. И показалось, что слишкомъ торжественно вокругъ и много свѣта.

— Въ придѣлъ, что-ли, гробокъ-отъ перенести? — нерѣшительно спросилъ онъ…

— Ну, что-жъ… отнесемъ въ придѣлъ!.. — согласился Дмитрій…

Переставили гробикъ и накрыли выбѣленнымъ холстомъ… Въ придѣлѣ было темнѣй и тише… Въ углу звенѣла муха, запутавшаяся въ паутину… Данила прислушался, — тонкій звукъ сверлилъ въ воздухѣ, какъ дѣтскій плачъ, и чѣмъ-то острымъ вдругъ больно рѣзнуло его въ сердце… Дмитрій хлопоталъ молча, не вступая въ разговоръ… Сбѣгалъ зачѣмъ-то въ ризницу, подсыпалъ — самъ не зная для чего — въ чугунную глушилку холодныхъ углей…

— Сколько свѣчей надо?.. Три аль больше?.. — спросилъ онъ, возвратившись и глядя въ сторону, чтобъ не встрѣчаться глазами съ Данилой.

— Дай троечку!.. — отвѣтилъ Данила. Вздохнулъ и добавилъ:

— Ко-пѣеч-ныхъ!..

— Вѣнчикъ-то за пятачекъ, али за двѣ копѣйки?..

— Да ужъ, видно, за двѣ копѣйки!..

Дмитрій порылся въ свѣчномъ пропыленномъ ящикѣ церковнаго старосты… Досталъ двѣ тонкихъ желтыхъ свѣчи и бѣлый огарокъ потолще, съ остатками позолоты… Подавая все это, онъ съ оправдывающимся видомъ сказалъ:

— Бѣда какая!.. Не оставилъ Амфилогычъ свѣчей копѣечныхъ… Все, вишь-ты, о церковныхъ доходахъ старается… Получай огарочекъ…

Данила ничего не отвѣтилъ, отвернулъ полу кафтана и досталъ пропитанный запахомъ пота кисетъ… Высыпавъ на ладонь нѣсколько мѣдяковъ, онъ выбралъ пятакъ и подалъ Дмитрію.

Дмитрій опустилъ монету въ кружку съ бѣлыми сургучными печатями и мягко, точно соболѣзнуя и успокаивая, замѣтилъ:

— Передъ Богомъ всякія жертвы и приношенія равны, — хошь малыя, хошь большія…

Данила упорно молчалъ… Дмитрію стало неловко, и онъ вдругъ, точно спохватившись, перемѣнилъ разговоръ.