«Петр Петрович Каратаев»

Иван Сергеевич Тургенев

Петр Петрович Каратаев

(Из цикла "Записки охотника")

Лет пять тому назад, осенью, на дороге из Москвы в Тулу, пришлось мне просидеть почти целый день в почтовом доме за недостатком лошадей. Я возвращался с охоты и имел неосторожность отправить свою тройку вперед. Смотритель, человек уже старый, угрюмый, с волосами, нависшими над самым носом, с маленькими заспанными глазами, на все мои жалобы и просьбы отвечал отрывистым ворчаньем, в сердцах хлопал дверью, как будто сам проклинал свою должность, и, выходя на крыльцо, бранил ямщиков, которые медленно брели по грязи с пудовыми дугами на руках или сидели на лавке, позевывая и почесываясь, и не обращали особенного внимания на гневные восклицания своего начальника. Я раза три уже принимался пить чай, несколько раз напрасно пытался заснуть, прочел все надписи на окнах и на стенах: скука меня томила страшная. С холодным и безнадежным отчаянием глядел я на приподнятые оглобли своего тарантаса, как вдруг зазвенел колокольчик и небольшая телега, запряженная тройкой измученных лошадей, остановилась перед крыльцом. Приезжий соскочил с телеги и с криком "живее лошадей!" вошел в комнату. Пока он, с обычным странным изумлением, выслушивал ответ смотрителя, что лошадей-де нету, я успел, со всем жадным любопытством скучающего человека, окинуть взором с ног до головы моего нового товарища. На вид ему было лет под тридцать. Оспа оставила неизгладимые следы на его лице, сухом и желтоватом, с неприятным медным отблеском; иссиня-черные длинные волосы лежали сзади кольцами на воротнике, спереди закручивались в ухарские виски; небольшие опухшие глазки глядели - и только; на верхней губе торчало несколько волосков. Одет он был забубенным помещиком, посетителем конных ярмарок, в пестрый, довольно засаленный архалук, полинявший шелковый галстук лилового цвета, жилет с медными пуговками и серые панталоны с огромными раструбами, из-под которых едва выглядывали кончики нечищеных сапог. От него сильно несло табаком и водкой; на красных и толстых его пальцах, почти закрытых рукавами архалука, виднелись серебряные и тульские кольца. Такие фигуры встречаются на Руси не дюжинами, а сотнями; знакомство с ними, надобно правду сказать, не доставляет никакого удовольствия; но, несмотря на предубеждение, с которым я глядел на приезжего, я не мог не заметить беспечно доброго и страстного выраженья его лица.

- Вот и они ждут здесь более часу-с, - промолвил смотритель, указывая на меня.

"Более часу!" - Злодей смеялся надо мной.

- Да им, может быть, не так нужно, - отвечал приезжий.

- Уж этого-с мы не можем знать-с, - угрюмо сказал смотритель.

- Так неужели нельзя никак? Нет лошадей решительно?

- Нельзя-с. Ни одной лошади не имеется.

- Ну, так велите же мне самовар поставить. Подождем, делать нечего.

Приезжий сел на лавку, бросил картуз на стол и провел рукой по волосам.

- А вы уж пили чай? - спросил он меня.

- Пил.

- А еще раз для компании не угодно?

Я согласился. Толстый рыжий самовар в четвертый раз появился на столе. Я достал бутылку рому. Я не ошибся, приняв моего собеседника за мелкопоместного дворянина. Звали его Петром Петровичем Каратаевым.

Мы разговорились. Не прошло и получаса с его приезда, как уж он с самой добродушной откровенностью рассказывал мне свою жизнь.

- Теперь я еду в Москву, - говорил он мне, допивая четвертый стакан, в деревне мне уж теперь нечего делать.

- Отчего же нечего?

- Да так-таки - нечего. Хозяйство порасстроилось, мужиков поразорил, признаться; подошли годы плохие: неурожаи, разные, знаете, несчастия... Да, впрочем, - прибавил он, уныло глянув в сторону, - какой я хозяин!

- Почему же?

- Да нет, - перебил он меня, - такие ли бывают хозяева! Вот видите ли, - продолжал он, скрутив голову набок и прилежно насасывая трубку, - вы, так, глядя на меня, можете подумать, что я и того... а ведь я, должен вам признаться, воспитанье получил средственное; достатков не было. Вы меня извините, я человек откровенный, да и наконец...

Он не договорил своей речи и махнул рукой. Я начал уверять его, что он ошибается, что я очень рад нашей встрече и проч., а потом заметил, что для управления именьем, кажется, не нужно слишком сильного образования.

- Согласен, - отвечал он, - я с вами согласен. Да все же нужно такое, особенное расположение! Иной мужика дерет как липку, и ничего! а я... Позвольте узнать, вы сами из Питера или из Москвы?

- Я из Петербурга.

Он пустил ноздрями долгую струю дыма.

- А я в Москву еду служить.

- Куда же вы намерены определиться?

- А не знаю; как там придется. Признаться вам, боюсь я службы: как раз под ответственность попадешь. Жил все в деревне; привык, знаете... да уж делать нечего... нужда! Ох, уж эта мне нужда!

- Зато вы будете жить в столице.

- В столице... ну, я не знаю, что там в столице хорошего. Посмотрим, может быть, оно и хорошо... А уж лучше деревни, кажется, и быть ничего не может.

- Да разве вам уже невозможно более жить в деревне?

Он вздохнул.

- Невозможно. Она уж теперь почитай что и не моя.

- А что?

- Да там добрый человек - сосед завелся... вексель...

Бедный Петр Петрович провел рукой по лицу, подумал и тряхнул головою.

- Ну да уж что!.. Да признаться, - прибавил он после небольшого молчанья, - мне не на кого пенять, сам виноват. Любил покуражиться!.. Люблю, черт возьми, покуражиться!

- Вы весело жили в деревне? - спросил я его.

- У меня, сударь, - отвечал он с расстановкой и глядя мне прямо в глаза, - было двенадцать смычков гончих, таких гончих, каких, скажу вам, немного. (Он это последнее слово произнес нараспев.) Русака как раз замотают, а уж на красного зверя - змеи, просто аспиды. И борзыми похвастаться я мог. Теперь же дело прошлое, лгать не для чего. Охотился я и с ружьем. Была у меня собака Контеска; стойка необыкновенная, верхним чутьем все брала. Бывало, подойду к болоту, скажу: шарш! - как искать не станет, так хоть с дюжиной собак пройди - шалишь, ничего не найдешь! а как станет просто рада умереть на месте!.. И в комнате такая вежливая. Дашь ей хлеб из левой руки да скажешь: жид ел, ведь не возьмет, а дашь из правой да скажешь: барышня кушала, - тотчас возьмет и съест. Был у меня и щенок от нее, отличный щенок, и в Москву везти хотел, да приятель выпросил вместе с ружьем; говорит: в Москве тебе, брат, будет не до того; там уж пойдет совсем, брат, другое. Я и отдал ему щенка, да уж и ружье; уж оно все там, знаете, осталось.

- Да вы и в Москве могли бы охотиться.

- Нет уж, к чему? не сумел удержаться, так и терпи теперь. А вот лучше позвольте узнать, что жизнь в Москве - дорога?

- Нет, не слишком.

- Не слишком?.. А скажите, пожалуйста, ведь цыгане в Москве живут?

- Какие цыгане?

- А вот что по ярмаркам ездят?

- Да, в Москве...

- Ну, это хорошо. Люблю цыган, черт возьми, люблю...

И глаза Петра Петровича сверкнули удалой веселостью. Но вдруг он завертелся на лавке, потом задумался, потупил голову и протянул ко мне пустой стакан...

- Дайте-ка мне вашего рому, - проговорил он.

- Да чай весь вышел.

- Ничего, так, без чаю... Эх!

Каратаев положил голову на руки и оперся локтями на стол. Я молча глядел на него и ожидал уже тех чувствительных восклицаний, пожалуй, даже тех слез, на которые так щедр подгулявший человек, но когда он поднял голову, меня, признаюсь, поразило глубоко грустное выражение его лица.

- Что с вами?

- Ничего-с... старину вспомнил. Такой анекдот-с... Рассказал бы вам, да мне совестно вас беспокоить...

- Помилуйте!

- Да, - продолжал он со вздохом, - бывают случаи... хотя, например, и со мной. Вот, если хотите, я вам расскажу. Впрочем, не знаю...

- Рассказывайте, любезный Петр Петрович.

- Пожалуй, хоша оно того... Вот видите ли, - начал он, - но я, право, не знаю...

- Ну, полноте, любезный Петр Петрович.