«Бесчувственная любовь»

Бесчувственная любовь (fb2) - Бесчувственная любовь 38K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Николай Семенович Лесков

Новое литературное обозрение 1992 №1

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ, КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Редакция

Ирина Прохорова (главный редактор)

Кирилл Постоутенко (теория)

Сергей Панов (история)

Татьяна Михайловская (практика)

Редколлегия

Константин Азадовский (Петербург)

Хенрик Баран (Олбани, Нью-Йорк)

Галина Белая (Москва)

Вадим Вацуро (Петербург)

Михаил Гаспаров (Москва)

Александр Жолковский (Лос-Анджелес)

Андрей Зорин (Москва)

Александр Лавров (Петербург)

Джон Малмстад (Кэмбридж, Массачусетс)

Александр Осповат (Москва/Лос-Анджелес)

Омри Ронен (Анн Арбор, Мичиган)

Игорь Смирнов (Констанц/Мюнхен)

Роман Тименчик (Иерусалим)

Евгений Тоддес (Рига)

Александр Чудаков (Москва)

МОСКВА

ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ

Николай Лесков

Бесчувственная любовь

I

Из всех родов людей француженки обыкновенного

развития предпочитают, как известно, любовь pour rien, достающуюся ни за что, и основывают это предпочтение

на прочности этого рода чувства, так как нет того достоинства, в котором бы

человек не утратил чувства удовольствия и <которым> не перестал бы им

восхищаться: красота приглядывается, высокая нравственность становится тяжелой,

и самая разумность кажется скучной. Между тем как любовь, основанная ни

на чем, не изменяется, не улетучивается. Пример такого странного рода я видел в

своем родстве и хочу о нем рассказать.

У меня был двоюродный брат Александр Андреевич, господин

очень нежной и благородной натуры, красив собою, но самого посредственного

ума, учился плохо и почти ничего не знал в научных вопросах, но был большой

гуманист. По происхождению он был дворянин, сын помещика и получил по

наследству независимое состояние, заключавшееся в населенном имении, которое

выделили ему старшие братья, значительно обобрав его в свою пользу. Александр

Андреевич на это не сердился и говорил:

— Бог с ними! Они женаты: мне больше не нужно: я один.

Его за это считали глупым, и о глупости его ходили анекдоты

в губернском городе. Вскоре последовало освобождение крестьян, и при этом

обнаружилась его другая глупость: он выделил своим крестьянам превосходные

наделы, простил им все прежние недоимки и разделился с ними и водой, и лесом.

Это дало повод дворянам не только смеяться над Александром Андреевичем, как над

дураком, но и считать его также дрянным человеком,

дающим дурной пример в обществе. Александр Андреевич знал это и в ответ на

такие дурные толки так же весело улыбался и, помахивая рукой, говорил:

— Бог с ними. Что они обо мне беспокоятся? Я один: мне

больше не нужно.

Раз, когда он приехал в Орел и обедал в дворянском собрании,

ему по этому поводу делал какие-то замечания предводитель, а когда он в ответ

ему указал на свое одиночество, то предводитель сказал ему:

— Вы теперь одиноки, но очень возможно, что встретите

девушку, достойную, и на ней женитесь.

А кузен мой, милый Саша, отвечал:

— Это едва ли случится, потому что на дурочке,— сказал он,—

я не женюсь, а умная за меня не пойдет.

— Почему же не пойдет? — спросили его, ожидая, вероятно, что

он признает себя глупым, но он этого не сказал, а довольно умно ответил:

— Не пойдет потому, что я никогда не позволю себе свататься

к умной девушке, так как я не могу надеяться доставить ей достаточно умственные

ресурсы.

— А если она сделает предложение?

Александр Андреевич подумал и ответил:

— Да, если сама сделает предложение, ну, тогда я не знаю.

II

И вот Бог послал Александру Андреевичу такое счастье,

которого он и не ожидал. У нас в городе жил тогда важный сановник, который

давно уже овдовел, имел трех дочерей, воспитанных замечательно: на всей

свободе, как говорили злые языки.

Сановник держал для них <гувернантку> англичанку,

которая руководила их уроками, а когда они достигли пятнадцати — семнадцати

лет, только жила с ними, как друг. Девушки пользовались полной свободой,

делали, что хотели, но были при этом невидимки, или почти невидимки: они показывались

обществу только два раза в год на балах, которые делал их отец зимою, и затем

их не видели никогда ни на гуляньях, ни в саду, ни в церкви, ни в театре. Если

которая-нибудь из них приезжала на минуту в лучший из магазинов выбрать

какую-нибудь вещь, то это была редкость: все, что нужно, доставляли на дом, или

за покупками ходила их поверенная, пожилая девушка. Все свое

время они проводили в огромном доме своего отца, преимущественно в их обширной

библиотеке или на антресолях, а летом в обширном саду, который был при этом

доме и который был огорожен со всех трех сторон каменной высокой стеной, а

четвертой стороной примыкал к дому, откуда вели выходы, сходы, гроты и веранды.

Затем на лето они уезжали в свою деревню тоже одни, так как сановник не мог

покидать своего пункта, и опять вели жизнь самую уединенную, и потому они

считались барышнями непонятными и ядовитыми. Одни думали, что им, должно быть,

скучно, но это было неправда, другие думали, что они ведут подозрительную

жизнь, и по этому поводу упоминались имена людей совершенно неподходящего

положения, и это было, конечно, еще большая неправда: барышни не скучали и вели

себя прекрасно. (Три грации, как их называли, были все

хороши, умны, обладали музыкальным талантом, рисовали, немножко сочиняли: в

прозе и стихах, вели свои дневники, читали массу, обладали страшной

начитанностью, которую почти можно назвать ученостью, были очень добры к

крестьянам и просты в обращении с ними, но знакомства избегали, дворянскую

знать губернии знали только по именам.) И вот одна из этих трех граций,

именно самая младшая, по имени Валентина, имевшая девятнадцать лет от роду (они

все были погодки), прислала моему кузену, Саше, такое письмо:

«Валентина Михайловна просит вас прийти в дом ее отца завтра

в одиннадцать часов утра и поджидать ее в библиотеке».

Кузен мой, получив такую записку от неведомой барышни, был

чрезвычайно этим удивлен и, быть может, польщен, но во

всяком случае он принял это предложение прекрасно, сконфузился, спрятал записку

под ключ в письменный стол, никому не сказал ни слова, ходил весь остаток дня в

задумчивости, выехал на извозчике за город в поле, долго стоял под открытым

небом и все думал, зачем его зовут, и как бы приготовлялся к чему-то

необыкновенному, и необыкновенное действительно его ожидало и благосклонно

приняло.

III

Когда Александр Андреевич пришел в дом чиновника, его тотчас

приняли и провели в библиотеку, откуда была проведена гуттаперчевая слуховая

труба наверх, и слуга, проведший его, тотчас же сказал в трубу, что такой-то

господин здесь, и затем поклонился и вышел. Через минуту вбежала барышня,

наружность которой следует здесь отметить, так как это Дальше будет иметь

большое значение. Это была легкая и грациозная девушка, самая светло-золотистая

блондинка, с темными бровями и превосходным фарфоровым носиком и благородным,

несколько гордым выражением лица. Она вбежала живо, подала моему кузену обе

руки, попросила его сесть и сама села против его и несколько минут смотрела на

него молча, потом сказала:

— Вы меня извините, что я вас пригласила: я не могла себе

отказать в том удовольствии. Вы знаете, что мы ведем затворническую жизнь и

нигде не бываем, я знаю, что по этому поводу о нас рассказывают разные

нелепости, все это пустяки: нам никто не мешает, и живем мы, как хочем; но живем мы так потому, что нам так нравится, я

говорю о себе и сестрах, а об отце говорить нечего: он нам никогда не мешал и

не мешает. Но, как говорят, что все новости знают отшельницы и монастырки, так и мы: до нас доходит все то, что

мало-мальски заслуживает внимания.

Мне говорили (она опять покраснела и протянула обе руки),