«Мальчик и девочка»

ГАЛИНА ЩЕРБАКОВА

МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА

Роман

Щербакова Галина Николаевна родилась в Дзержинске Донецкой области. Окончила Челябинский пединститут, работала в школе. Автор многих книг прозы. Живет в Москве. Постоянный автор "Нового мира".

Еще не проснувшись, он понял, что ему снился опять тот же сон. Он один, ему страшно, он зовет маму, а она ушла. И он кричит так, что волны (справа от него много воды - видимо, море), - волны просто выпрыгивают и падают вниз, едва не затаскивая его с собой. Но тут возникает мама и бьет его, бьет. Счастье боли от мамы, пусть бьет, главное - она рядом.

Он спрашивал у родителей, откуда этот сон. Он ведь никогда не был на море.

- Был, - говорит мама. - Тебе было три годика. Я возила тебя укреплять в Анапу.

Типично мамино: укреплять. Как дверь, как полы.

Значит, море было. А раз оно было - было и другое. Мама бросила меня на берегу. Потом испугалась, нашла и побила. Тоже логика мамы.

- Сколько мне было лет?

- Три года, - говорит папа. - У тебя была двусторонняя пневмония, и тебе надо было море.

- Ты был с нами? - Важно выяснить наличие отца, когда тебя бросают на произвол судьбы у волн, встающих дыбом.

- Нет, я тогда не смог. Да и вообще курсовка была одна. - (Объяснение, что такое курсовка: хорошее дело для людей, не имеющих средств на санаторий.) "Мы же не богачи". (Мама, с обидой).

Мальчик не рассказывает матери - зачем? - что с этого сна он понимает ужас брошенности. Раньше он кричал во сне, сейчас - нет. Более того, ему стал нравиться кошмар сна (как страшилки в кино), он полюбил его анализировать. Что делала мама, когда на него делали стойку волны? А где были спасатели? Ведь должны быть спасатели, которые следят за пляжем?

- Мама, а там были спасатели? - спросил через несколько снов-лет. Она его ударила. Но тут-то зачем? С какой стати? Видимо, маме неприятно, что он помнит, как она была невнимательна к нему трехлетнему. Все-таки нехорошо, когда тебя тычут в твою вину.

Но сон продолжал сниться. Вот и сейчас. Этот ужас от потерянности и от волны, что встала так близко и неотвратимо. Видимо, не очень близко, если плюхнулась все-таки не на голову. А спасатели? Каковы? Есть хотя бы что-то, на что можно положиться у нас с полной уверенностью? Интересная мысль для пододеяла. Итак... Положиться можно на... Ничего не приходит в голову. "Скорая" вовремя не приезжает. Поезда опаздывают. Учителя - хамы. Дружба просто сочится предательством. Милиция бьет всех. И опять же - спасатели не спасают. Все! Надо вставать. Сон сделал свое дело. Испортил настроение и возбудил гнев. Теперь надлежит перейти от сна к яви. Это у него не простое дело - расщеперил глазки и ку-ка-ре-ку! У него это процесс.

Первое, что он должен сделать, проснувшись, - назвать число и день. Второе - мысленно проверить то, что надлежит ему увидеть, когда он откроет глаза. Итак, 19 июня, понедельник. Слева у него окно со следами зимней бумажной заклейки. Он ненавидит ее узор и цвет. Дело тут простое: под бумагой этого года проступает позапозапрошлогодняя заклейка газетами. Мама - экономная, специальную бумагу не покупает. В прошлом году ей учителя подарили бумагу на Восьмое марта вместе с разной пластмассовой дурью. Мама рассердилась и сказала, что не надо ее унижать такими подарками. Сами "дарильщики" седьмой год носят одно и то же пальто, а если идти на поводу времени, когда все есть в магазинах, то нечего в другого тыкать бумагой для окон. Старый опыт жизни не хуже нового. Время, когда окна заклеивались газетами, было бедным, но люди от этого хуже не становились. Он лично с мамой не спорит. Ее дело - бороться с жизнью как умеет.

Потом он увидит на стене свой детский рисунок. Мама тогда решила, что у него талант, и таскала его на занятия к какому-то хромоногому художнику. Мальчик придумал нарисовать en face лицо воробья. Это же надо! En face у воробья практически нет. Но мальчик сжимал крошечное чучело в мастерской учителя и рисовал клюв, который в прямом на него смотрении непостижимым образом вытягивался вперед, мертвые глазки сбегались вместе, и между ними не оставалось перемычки.

Вот этот клюв и висел на стене как знак победы: нечего тратить деньги на хромоногого художника. Потом будет его рабочий захламленный стол, под стулом кеды с торчащими носками и запахом, который достает его каждое утро. Нет, он моет ноги и меняет носки. Пахнут сами кеды, им тридцать лет и три года, куплены на вырост, но целые, сволочи, а значит, не будут заменены другими, ибо "мы не какие-нибудь бизнесмены". Тут он открывает глаза, хотя хотелось бы еще не вставать, а жить только мысленно, без движений и тем более говорений. Но так не бывает.

Слава богу, что каникулы и не надо идти в ненавистную школу, где он все время слышит голос мамы-учительницы, пронзительный и виновато-злой. Она ведь знает, что нельзя кричать на детей, но знает и другое: не кричать нельзя тоже. Есть такие противоречивые вещи, которые одновременно и плюс и минус. С этим ничего не поделаешь, это, можно сказать, явление природы, как дождь. С одной стороны, полив земли и ее посевов, а с другой - распутица, грязь и грипп. Мама - странная. Она все время говорит и делает глупости и тут же объясняет их как нечто безусловно правильное. Мальчик за это даже любит мать, видит в этом биение пусть заполошенной, но все-таки мысли или хотя бы ее попытки. Не таков папа. Папа - тот просто дурак. Дурак классический. В нем нет ни малейшей щелочки, куда могла бы внедриться мысль величиной с атом. Сто разумных мыслей, тысяча будут биться о папину структуру - интересно, из чего она? - и не проникнут. Однажды он видел, как папе делали укол в попу. Игла вошла спокойно. Но нельзя же допустить, что спрятанная в трусах и брюках попа есть единственное место, способное воспринимать что-то, ибо только она проницаема и проникаема?

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY