«Том 1. Обыкновенная история»

Выступая за общественно-направленное, идейное искусство, связанное с передовыми интересами и стремлениями русского общества, Белинский увидел в Гончарове писателя, верного критическому реализму «натуральной школы». Подчеркнув, что «отличительный характер современной русской литературы состоит в более и более тесном сближении с жизнью, с действительностью», Белинский писал: «Прошлый 1847 год был особенно богат замечательными романами, повестями и рассказами. По огромному успеху в публике первое место между ними принадлежит, без всякого сомнения, двум романам: „Кто виноват?“ и „Обыкновенная история“». Белинский видел, что, несмотря на существенное различие в идейных воззрениях Герцена и Гончарова, оба они стремятся «воспроизводить жизнь и действительность в их истине», что им чуждо «фальшивое идеализирование жизни».

Во враждебной гоголевскому направлению критике высказывалось мнение, что тип такого романтика, как Александр Адуев, устарел и уже не существует на Руси. В своей статье Белинский опроверг это мнение, как совершенно ошибочное и вредное.

Убедительно и ясно Белинский показал, что так называемый «провинциализм» и романтизм Александра Адуева есть не что иное, как продукт дворянско-поместной патриархальности, крепостнической отсталости и рутины. Отсюда сам собой напрашивался вывод: чтобы изжить это явление, надо уничтожить условия, его порождающие.

«Обыкновенно романтики придают страшную цену чувству, – писал Белинский, – думают, что только одни они наделены сильными чувствами, а другие лишены их, потому что не кричат о своих чувствах… Случается и так, что иной, чем сильнее чувствует, тем бесчувственнее живет: рыдает от стихов, от музыки, от живого изображения человеческих бедствий в романе или повести и равнодушно проходит мимо действительного страдания, которое у него перед глазами…» (Статья Белинского всюду цитирована по изданию В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах, т. III, Гослитиздат, 1948.)

Отвечая на нападки критики по адресу другого главного действующего лица в романе – представителя нарождавшейся буржуазии, Петра Ивановича Адуева, и, в частности, полемизируя со славянофилами, Белинский блестяще доказал, что подобный тип людей уже появился и впредь будет появляться в русском обществе. Вместе с тем Белинский с предельной ясностью показал ограниченность этого героя. «Он составил себе, – говорит о Петре Ивановиче Белинский, – непреложные правила для жизни, сообразуясь с своею натурою и с здравым смыслом… считал их непогрешительно верными… был уверен, что утвердил свое семейственное положение на прочном основании, – и вдруг увидел, что бедная жена его была жертвою его мудрости, что он заел ее век, задушил ее в холодней и тесной атмосфере.

Какой урок для людей положительных, представителей здравого смысла! Видно, человеку нужно и еще чего-нибудь немножко, кроме здравого смысла!»

Борясь за равноправие женщины в общественной и личной жизни, Белинский горячо приветствовал тех писателей, которые в своих произведениях отображали рост самосознания русской женщины. «Обыкновенная история» дала ему повод высказаться по этому вопросу в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года».

По мнению Белинского, женские характеры «до сих пор редко удавались у нас даже первостепенным талантам…» Но у Гончарова они – «живые, верные действительности создания. Это новость в нашей литературе».

Самым существенным и принципиальным недостатком «Обыкновенной истории», с точки зрения Белинского, является то, что в конце романа нарушена правдивость обрисовки молодого Адуева: «Героя романа, – говорит Белинский, – мы не узнаем в эпилоге: это лицо вовсе фальшивое, неестественное… Его романтизм был в его натуре; такие романтики никогда не делаются положительными людьми. Автор имел бы скорее право заставить своего героя заглохнуть в деревенской дичи в апатии и лени, нежели заставить его выгодно служить в Петербурге и жениться на большом приданом. Еще бы лучше и естественнее было ему сделать его мистиком, фанатиком, сектантом; но всего лучше и естественнее было бы ему сделать его, например, славянофилом…Тогда бы герой был вполне современным романтиком, и никому бы не вошло в голову, что люди такого закала теперь уже не существуют…» Эти строки Белинского разоблачали славянофилов, которые идеализировали старину и отсталость России.

Белинский наметил другой вариант эпилога, несомненно по своей идейной остроте и общественной направленности более значительный, нежели в романе. Однако эволюция характера Александра Адуева, показанная в «Обыкновенной истории», также является типичной, «обыкновенной» для значительной части дворянской молодежи того времени.

Успех «Обыкновенной истории» побудил Гончарова выпустить ее отдельным изданием в 1848 году. Первое отдельное издание «Обыкновенной истории» полностью соответствует (если не считать нескольких малозначительных исправлений) журнальному тексту романа. Сколько-нибудь существенных изменений не производилось ни во втором (1858), ни в третьем (1862) изданиях. Многочисленные исправления внесены были в текст романа при подготовке его для четвертого издания (1868). Здесь, несомненно, сказалась требовательность самого писателя. Не нарушая композиции произведения и идейного существа образов и картин, Гончаров тщательно, строка за строкой, просматривал и исправлял текст. Все изменения и поправки в романе бьют в одну цель. Гончаров добивается предельной реалистической точности и выразительности образов, языка и стиля произведения. Он переделывает или вовсе устраняет из текста не только отдельные слова, но и целые фразы и куски, если находит в них хоть малейший след «литературного усилия», рыхлости, риторичности. Особенно нетерпим Гончаров к остаткам романтической фразеологии, когда необходимость употребления таковой не диктуется художественной задачей. Гончаров стремится к предельно сжатым и реалистически четким описаниям и характеристикам персонажей. В некоторых случаях он вносит в образы и картины ряд новых деталей и черт, углубляющих и обогащающих их типичность. Так, например, в образе матери Александра Адуева художник еще более подчеркнул патриархальную наивность и ограниченность ее житейских воззрений, усилив вместе с тем черту беззаветности материнской любви. Как бы следуя завету Белинского о том, что «охота пестрить русскую речь иностранными словами без нужды, без достаточного основания противна здравому смыслу», Гончаров удаляет из текста ряд иностранных слов, как, например, «анахронизм», «анализ», «патетический», или заменяет их русскими понятиями. Так, слово «рефлекция» он заменяет словом «влияние», «метода» – «правило» и т. д. и т. п.

Много выигрывает в смысле художественной убедительности в новой редакции и образ Адуева-старшего: ярче выступили индивидуальные черты его характера, из манеры говорить исчез оттенок щегольства книжными фразами и ученостью. В его облике и поступках стало больше естественности.

Что касается главного героя романа, Адуева-младшего, то благодаря изменениям, сделанным в его обрисовке, еще нагляднее стало восприниматься развитие этого образа. Так, например, к словам героя: «Он меня хочет втоптать в грязь, стащить в свою сферу» – Гончаров счел необходимым прибавить: «Все-таки он, умный чиновник, заводчик – и больше ничего, а я – поэт». Всего лишь одним небольшим штрихом художник показал, как, по выражению Белинского, «трижды романтик» Александр Адуев, защищаясь от уничтожающей критики со стороны дядюшки, пытается обрести в себе чувство собственного достоинства.

В 1883 году Гончаров вновь готовил для печати отдельное издание романа, которое помечено было книгоиздателем Глазуновым тоже как четвертое. В это издание он внес исправления, руководствуясь теми же требованиями, что и прежде.

Кроме правки отдельных слов, строк и фраз, Гончаров на этот раз делает в тексте до десятка крупных вычерков. В главе I (часть I) он удаляет пространные, исходящие от автора рассуждения философического характера о любви женщин и мужчин. Нет сомнения, что Гончаров отказался от этих рассуждений потому, что нашел их претенциозными, написанными в манере старой романтической литературы и вследствие этого неуместными в реалистическом романе.

Во всех изданиях до 1883 года в обрисовке Петра Ивановича Адуева имелись следующие строки: «Черты лица его были крупны и правильны, но в них не выражалось ни добродушия, ни злости, ни великого ума и еще менее глупости, а какое-то холодное спокойствие, которое, впрочем, не пугало и не отталкивало никого; но что вы ему ни расскажете, что ни сделайте перед ним, сыграйте драму, водевиль, Моцартова Дон-Жуана, или спойте „во саду ли, в огороде“, скажите ему чрезвычайно умную вещь или великую глупость, – он все одинаково смотрит и слушает: не плачет, не хохочет. Напрасно старался иной остроумник заставить его захохотать – много, много, если удачная острота вызывала улыбку. Напрасно и приятель бежал сломя голову, чтоб прежде, всех поразить его нежданною и печальною новостию – этого никогда не удавалось: Петр Иваныч выслушает эту новость так, как будто он уже слышал о ней прежде. Никогда ни хорошее, ни дурное впечатление не выводило его из себя. Таков он был в свете». В 1883 году эти строки были исключены, видимо потому, что здесь герой выглядел не как живое, реалистически написанное лицо, а как некая схема в духе старого романтизма, яростным противником которого был всю жизнь Гончаров.